– Если ты сейчас же не напишешь расписку на полмиллиона, я подам на раздел твоей новой квартиры. Имею полное законное право, мы в разводе всего три года!
Костя сидел на моей новой кухне. Он откинулся на спинку хлипкого стула, закинув ногу на ногу так, что ткань брюк натянулась на колене, и ритмично крутил в пальцах дешевую чайную ложку из нержавейки, оставляя на блестящем металле мутные отпечатки.
Я смотрела на его ногти с аккуратно отодвинутой кутикулой, на эту тонкую штампованную ложку, купленную вчера в хозяйственном отделе супермаркета, и ждала, когда начнут потеть ладони. Раньше, двенадцать лет назад, от такого его тона у меня сразу пересыхало в горле и начинал мелко дергаться мускул под левым глазом. Сейчас пульс стучал ровно, пальцы спокойно сжимали влажную вискозную салфетку.
От Кости густо тянуло тяжелым, сладковатым одеколоном, чем-то вроде поддельного парфюма с вещевого рынка. И этот удушливый шлейф намертво перебивал запах свежей акриловой грунтовки и еще влажного после мытья с «Пемолюксом» линолеума.
Костя пришел за своим. За тем, во что он не вложил ни грамма цемента, ни единого рулона обоев.
Нашу старую двухкомнатную хрущевку на Парковой улице мы покупали еще в начале двухтысячных. Точнее, как покупали – мои родители продали свой бревенчатый дом в деревне, выгребли из сберкнижки все до последней копейки, перетянув стопки купюр канцелярскими резинками.
А Костин вклад ограничился тем, что он приехал на нанятой синей «Газели» с порванным тентом и молча занес на третий этаж три картонные коробки из-под бананов со своими свитерами и неподъемный телевизор «Рубин» с выпуклым экраном.
Но в регистрационной палате свидетельство о праве собственности выписали в равных долях. Мы же расписывались в ЗАГСе. Мы же кольца надевали.
Когда Ляльке исполнилось пять, она пошла в старшую группу садика, а Костя собрал дорожную сумку. Сказал, что рамки нашего пыльного райцентра не дают ему развернуться. Он уехал в Москву, сначала перегонял загруженные гипсокартоном фургоны, потом переключился на перекупку битых «Лад» десятого семейства, перекрашивая их в гаражах. А потом просто сменил сим-карту. Почтовые переводы приходить перестали.
Первые полгода я регулярно набирала его номер на кнопочном телефоне, слушала механический голос «Абонент временно недоступен» и заново жала кнопку вызова.
Лялька как раз собиралась в первый класс.
В магазине канцтоваров я долго стояла у витрины, высчитывая, хватит ли мне на тетради с плотными глянцевыми обложками или придется брать серые, газетные. В кошельке после оплаты квитанций за свет и воду оставались мятые бумажки.
Ровно на три килограмма перемороженного минтая в толстой ледяной глазури и мешок мелкой, уже пускающей ростки картошки.
– Насть, ну чего ты вызваниваешь? – говорила моя мама, туго стягивая Лялькины волосы и вплетая в косички жесткие капроновые ленты, от которых скрипело в пальцах. – Отрезанный ломоть. Бери справки с работы, неси в суд. Пусть через бухгалтерию высчитывают.
Я собрала папку бумаг и отнесла. Получила зеленоватый исполнительный лист, отстояла очередь в душном коридоре районного отдела.
Тишина. Костя был прописан у своей матери в покосившемся частном доме под Выборгом, почту там никто не забирал, отчислений в пенсионный фонд за ним не числилось. Пристав, полная женщина в форменной рубашке с разошедшейся на груди пуговицей и въевшейся в подушечки пальцев синей штемпельной краской, перекладывала мои бумаги из одной стопки в другую.
– Настя, я вам физически его не найду. В базе пересечения границ его нет. Имущества, кроме старого прицепа, на нем не зарегистрировано. Карточек банковских не держит. Пишем в розыск, а там как повезет.
И я пошла работать. Три года проверяла почтовый ящик, ожидая писем с печатью, а потом просто перестроила график.
В шесть утра я надевала резиновые перчатки и таскала тяжелые алюминиевые кастрюли с кашей в детском саду. В обед сидела в пыльной кандейке на оптовой базе, сверяя накладные на чебоксарский трикотаж, а после семи вечера выметала чужие волосы с кафеля в парикмахерской «Улыбка».
От дешевого мыла и хлорированной воды кожа на руках потрескалась до сукровицы. Обычный глицериновый крем не впитывался, а ложился жирной пленкой.
В тридцать пять, расчесываясь перед зеркалом в прихожей, я выдернула из челки первый жесткий, толстый, седой волос. Больше я их не трогала, краска стоила денег, а на базе всем было плевать на мою прическу. Главное, чтобы Лялька ходила на английский и носила зимние ботинки из натуральной кожи, а не из клеенки.
Заявление на развод я подала, когда дочке меняли свидетельство о рождении на паспорт. Заказные письма возвращались в суд с пометкой «Истек срок хранения», пока Костя не прислал сложенный вдвое лист формата А4 с печатью какого-то нотариуса из Мытищ.
Согласие на расторжение брака.
В графу раздела имущества я тогда ничего не вписала. Поднимать вопрос о нашей хрущевке с проваленными полами, где на диване спала мама, а мы с Лялькой делили раскладное кресло и тахту, я побоялась. Вдруг суд обяжет выплачивать ему половину стоимости по рыночной оценке?
Выплачивать было нечем. Документы так и остались лежать в папке с Костиной фамилией в графе собственников.
А три года назад в спальне запахло каплями и мазями, и мама ушла.
Двушку на Парковой мы выставили на продажу, покупатели с ипотекой нашлись через месяц, согласившись на сложную банковскую схему. Костина доля висела в Росреестре с красным флажком запрета на регистрационные действия. За эти годы приставы насчитали по алиментам миллион семьсот тысяч рублей.
Автоматическая система начисляла пени за каждый день просрочки, цифры в постановлениях множились, но счета должника оставались нулевыми.
На сделке Татьяна Михайловна, старший пристав, к тому времени уже хорошо знавшая нашу историю, вынесла постановление об обращении взыскания на долю должника в праве общей собственности. Деньги за Костину половину квартиры ушли прямиком на депозитный счет службы судебных приставов в счет частичного погашения долга. Мне перечислили мою часть.
Потом я купила эту однушку на то, что осталось после перевода, и на пачки наличных, стянутых резинками в обувной коробке. Я к тому времени купила промышленную швейную машинку и брала оптовые заказы на пошив автомобильных чехлов из плотного жаккарда.
Окраина, зато панель только после сдачи, одиннадцатый этаж. Окна из ПВХ с еще не оторванной защитной пленкой выходили на заросший бурьяном пустырь, где по утрам хрипло кричали чайки с ближайшей свалки.
Для нас с Лялькой, а она как раз закинула документы на бюджет в политехнический, это были хоромы. Здесь пахло цементной пылью, обойным клеем и никем больше.
На четвертый день после того, как мы занесли последние мешки с вещами, звонок над входной дверью треснул резким, незнакомым звуком.
Костя обрюзг. Под тонкой водолазкой выпирал плотный живот, виски равномерно прошило белым. Куртку он носил из натуральной кожи, но на локтях уже образовались потертые, белесые заломы. А туфли с длинными узкими носами были густо залиты силиконовым блеском для обуви.
Только глаза не изменились. Он все так же быстро ощупывал ими углы: распределительный щиток на стене, толщину входной двери, марку новой микроволновки на столешнице.
От него несло перегаром, не вчерашним, а свежим, утренним, словно он хватил стакан для храбрости перед визитом.
– Ну, здравствуй, Настенька, – сказал он, сдвинув меня плечом в сторону, и шагнул на придверный коврик. – Богато жить стала, смотрю. Новостройка. Квадратов сорок, не меньше?
Он прошел мимо обувницы, не наклоняясь к шнуркам. Подошвы его туфель оставляли на моем светлом линолеуме четкие, влажные следы уличной грязи с песком.
– Ты как здесь оказался? – я привалилась спиной к дверному косяку, скрестив руки на груди.
Вискозная салфетка в пальцах была сжата так плотно, что из нее на пол капнула вода.
– Земля слухами полнится. Мать звонила, сказала, что соседи видели, как хрущевку покупатели смотрят. А там, между прочим, половина моя была. Ты меня без угла оставила, Настя. Законы надо чтить. Я, между прочим, в городе по делам. У Сереги на площадке партию движков принимал. Думал, заеду по-человечески.
– По-человечески – это когда двенадцать лет не платишь алименты? Твоя доля ушла на депозитный счет приставов, Костя. Лялька выросла, ни разу не услышав по телефону твоего голоса.
– Мало ли что там куда ушло! – он с силой ударил ложкой по столешнице из прессованных опилок..
Звук получился плоским, глухим.
– Я никаких бумаг не подписывал. Мой юрист посмотрел документы, мы этот договор купли-продажи в суде на раз оспорим. И на эту твою новую жилплощадь тоже лапу наложим. Она же приобретена в период, когда деньги от старой квартиры поступили?
Короче, либо ты мне прямо сейчас переводишь полмиллиона, и я пишу отказную, либо я завтра несу иск, и судья лепит арест на регистрационные действия. продолжение (бесплатное) уже дописываю, опубликую сегодня в 18.30 по мск