«За последние несколько лет у меня вышли очень разные по жанру проекты, палитра ролей была обширной, я показал, что могу существовать не только в комедийном жанре. Так что возвращаться в образ Гриши мне было не страшно, я с большим удовольствием принял участие в новой части «Холопа».
«Человек может меняться, иначе жизнь не имела бы смысла. Но изменить его снаружи невозможно. Можно Подтолкнуть, направить, создать обстоятельства, в которых он сам сделает выбор. Но решение всегда остается за человеком. И ответственность за него — тоже».
— Милош, «Холоп 3» — продолжение большой зрительской истории. Для вас это возвращение в уже знакомый мир, к команде, с которой не раз работали. С каким ощущением вы входили в эту часть?
— Для меня это прежде всего вопрос доверия к команде. Мы уже работали вместе, я хорошо знаю этих продюсеров, режиссера — они очень профессиональные люди, в которых я уверен, мне с ними комфортно, спокойно и интересно.
«Холоп» — сильная франшиза, такие проекты — большая редкость: их трудно придумать, собрать и довести до настоящего зрительского успеха. Поэтому, когда появляется возможность снова стать частью этой истории, отказываться от нее не хочется.
За последние несколько лет у меня вышли очень разные по жанру проекты, палитра ролей была обширной, я показал, что могу существовать не только в комедийном жанре. Так что возвращаться в образ Гриши мне было не страшно, я с большим удовольствием принял участие в новой части «Холопа».
С «Отелем «Элеон» в свое время у меня были другие ощущения. Я боялся стать заложником одной роли и прямо говорил об этом продюсерам. Мне не хотелось уходить в бесконечное количество сезонов, хотя проект был очень успешным и сниматься в нем я мог бы еще долго. Но тогда был на десять лет моложе, находился в начале своей актерской карьеры и не хотел застрять в одном амплуа. Сейчас такой опасности уже нет.
— Когда вы впервые прочитали сценарий первого «Холопа», могли представить, что эта история станет такой большой — с продолжениями, новыми героями и огромным зрительским успехом?
— Никто не ожидал, что она будет настолько успешной. Более того, когда я получил сценарий первого «Холопа», он показался мне довольно рискованным и я почти отказался. Но продюсеры сказали: «Если ты не согласишься сниматься, этого проекта не будет». Не знаю, правда это или нет, но тогда меня это, конечно, подкупило.
К тому моменту мы сделали вместе не один проект, это были мои друзья, люди, которым я доверял. И я почувствовал ответственность: если без меня история действительно может не состояться, значит, надо идти и делать.
В итоге все сложилось: хорошая авторская идея, сильная команда продюсеров, режиссер Клим Шипенко, который очень точно сделал эту картину. Мы показали, как человек проходит через внутреннюю трансформацию, а это всегда интересно зрителю.
— Вы уже не первый раз работаете с Кристиной Асмус. Насколько иначе ощущается партнерство, когда за ним стоит не просто профессиональное знакомство, а человеческие отношения?
— Это, конечно, многое упрощает. Обычно на площадке нужно время, чтобы привыкнуть друг к другу, понять, как человек работает, как он существует в кадре. Здесь такого этапа уже нет — ты сразу входишь в процесс с ощущением свободы. Есть понимание партнера, его природы, его отношения к работе, и это дает точность.
Не могу сказать, что у нас с Кристиной все случилось мгновенно. Поначалу ее подход меня даже немного удивлял. Она очень требовательна на площадке, но не только к другим, а прежде всего к себе. И это справедливо, потому что она работает на результат.
Мне понадобилось время, чтобы понять природу этой требовательности. Например, на съемках она могла не выйти из трейлера, потому что понимала: парик не тот. Со стороны, если не знать деталей, такое поведение можно принять за каприз. Но на самом деле это профессиональная точность. Кристина очень серьезно относится к результату. Если актриса заявляет: «Парик не тот», — значит, она потом весь фильм будет сниматься не в том парике. И эта неправильная деталь может разрушить персонаж.
— В актерской среде часто бывает так: люди сходятся на съемках, а потом расходятся по разным проектам и постепенно теряют связь. У вас с Кристиной, кажется, получилось иначе. Это скорее исключение?
— Мы познакомились еще до съемок фильма «Хочу замуж», где играли влюбленную пару. И с тех пор у нас сохранились очень хорошие, теплые отношения.
Многое зависит от ритма нашей профессии. У каждого свои проекты и съемки, у меня еще жизнь на две страны, поэтому не всегда получается часто видеться. Но это не значит, что общение прекращается. Просто оно переходит в другой, более спокойный режим.
Мы можем долго не видеться, но, когда снова встречаемся, очень быстро возвращаются легкость и ощущение, что перед тобой свой человек.
— А с юными актерами на площадке как складывалась работа?
— Они в хорошем смысле пугали меня своей работоспособностью. Это не дети, а какие-то машины, монстры в профессии. Смотришь и видишь перед собой ребенка, который работает, играет и думает как взрослый человек. И начинают путаться сигналы: перед тобой вроде ребенок, но по уровню собранности и понимания он существует совершенно по-взрослому.
— В третьей части «Холопа» сама система перевоспитания становится масштабнее и сложнее. А как в этой истории устроен ваш герой?
— Он помогает создавать обстоятельства, в которых другие люди должны что-то понять про себя. При этом у него есть еще одна игровая задача — он изображает Петра Первого. И мне было важно, чтобы Гриша играл царя неидеально — не как профессиональный актер, а как человек, который оказался внутри большой постановки.
Поэтому задача получилась одновременно смешной и тонкой: сыграть персонажа, который не очень хорошо играет Петра Первого. Здесь все решают детали, и я надеюсь, что мы в них разобрались.
— Вам симпатичен ваш герой?
— Да, конечно. Он потерянный, но добрый.
— Часто говорят, что актер должен быть адвокатом своего персонажа. Для вас это про его оправдание или скорее про понимание внутренней логики?
— Смотрите, есть художественное оправдание и есть моральное. Не надо путать. Когда актер говорит, что он защищает своего героя, это не значит, что он оправдывает его поступки с человеческой или нравственной точки зрения. Это значит, что он должен понять, из-за чего герой ведет себя именно так, почему так видит ситуацию.
Даже если я играю плохого человека, мне важно найти внутреннюю логику его поведения. Ответ не может быть «просто потому, что он злодей» или «потому, что он плохой». Его поступки должны быть психологически оправданными, но не обязательно морально.
— А неприятных, внутренне отталкивающих героев вам интересно играть?
— Играть таких людей всегда интересно. Например, в «Дайте шоу» Кирилл Артемьев – очень яркий, но неприятный персонаж.
— Если убрать игровую форму и жанровые условности, в основе «Холопа» остается довольно жесткая идея: один человек решает, что другому пора измениться. Насколько вам близка сама мысль, что близкие люди могут взять на себя такую ответственность?
— Тут важно понимать контекст. В «Холопе» речь идет о семье и близких людях, а не о каком-то внешнем вмешательстве. Это не «большой брат» приходит и начинает тебя переделывать, а люди, которые тебя любят и за тебя переживают. В первой части это отец, он в какой-то момент понимает, что упустил воспитание сына, и старается все исправить. В третьей — дети, которые по-своему пытаются повлиять на родителей. Это, конечно, допущение, но в нем есть логика.
Дети сейчас вообще бывают очень взрослыми. Иногда даже возникает ощущение, что ребенок внутренне взрослее своих родителей, особенно если они росли в другой системе координат, когда многое было допустимо, а новое поколение уже живет в иной парадигме. В этом смысле идея третьего «Холопа» тоже имеет право на существование.
Если говорить шире, человек, безусловно, может меняться, иначе жизнь не имела бы смысла. Но изменить его снаружи невозможно. Можно подтолкнуть, направить, создать обстоятельства, в которых он сам сделает выбор. Но решение всегда остается за человеком. И ответственность за него — тоже.
Для меня это глубокий вопрос, в чем-то даже религиозный, христианский. Хотя в «Холопе» он подан в легкой и шутливой форме, по сути он очень серьезный.
— Были ли в вашей жизни люди или обстоятельства, после которых ясно чувствовали: вы уже не тот человек, каким были раньше?
— Человек, как говорил Эрнест Хемингуэй, не остров. Даже когда вам кажется, что вы все сделали сами, это не так. На вас все равно влияют другие люди — напрямую или косвенно, осознанно или нет. Это могут быть встречи, разговоры, чьи-то мысли, которые когда-то в вас заложили, и они потом срабатывают в нужный момент.
Поэтому не бывает так, что человек меняется «сам по себе». Всегда есть среда, обстоятельства и люди, которые на него воздействуют. Просто не всегда мы это сразу понимаем.
— А рождение сына изменило вас?
— Когда появляется ребенок, ты понимаешь: необязательно все время куда-то бежать и все успевать. В этом и есть смысл — немного притормозить.
Раньше, когда появлялось свободное время, мне сразу хотелось чем-то его заполнить. А теперь я могу просто быть дома с сыном — и это очень хорошее занятие. У меня нет ощущения, будто что-то упускаю. Наоборот, понимаю: я именно там, где должен быть.
— Если говорить о воспитании, что для вас здесь самое важное?
— Юрий Стоянов когда-то сказал очень хорошую вещь: не воспитывайте детей, воспитывайте себя — они все равно будут вашей копией, что бы вы им ни говорили.
И здесь возникает еще одна важная тема — свободный доступ ребенка к интернету. Я наблюдаю за практикой некоторых стран, где детям ограничивают не интернет как таковой, а именно смартфоны. И мне это кажется разумным.
Потому что большие компании, которые борются за внимание человека, играют не совсем честно. Они создают алгоритмы, и те буквально захватывают психику, удерживают человека в бесконечном пролистывании ленты. То, что называют думскроллингом, возникло не случайно — это продуманная система.
Ее трудно побороть даже взрослым людям — тем, кто вырос без интернета, кто читал книги и помнит другой способ существования. А как с ней должен справиться ребенок? Если дать ему смартфон в 5, 7, 9 или 12 лет, как он сможет противостоять этому воздействию?
И тогда возникает вопрос: кто его воспитывает? Родители? Общество? Или уже какие-то механизмы, которые работают по своим законам и забирают у него время, внимание, способность развиваться?
Так что, если бы это зависело от меня, я бы выступал за то, чтобы детям до 13—14 лет ограничили бесконтрольный доступ к смартфону и социальным сетям.
Иначе, мне кажется, мы как общество рискуем упустить очень важное. Мы сами крадем у детей время, которое могло быть направлено на развитие. А завтра именно эти дети станут основой нашего общества.
— А если говорить о том, как воспитывали вас самого? Вы переносите отчасти эту модель в отношения со своим ребенком или, наоборот, стараетесь что-то пересмотреть и сделать иначе?
— Основные ценности во мне, конечно, заложили родители. И я не думаю, что могу сейчас придумать какую-то совершенно новую систему воспитания. В любом случае мы опираемся на то, из чего сами выросли: на семью, на атмосферу дома, на примеры, которые видели в детстве.
Какие-то вещи, которые я сам ребенком воспринимал как ошибки, стараюсь не повторять. Хочется быть внимательнее и мягче, лучше слышать своего сына.
Но в целом это все равно продолжение одной линии. И хочется, чтобы с каждым поколением мы становились чуть лучше: сохраняли ценности, которые нам передали, но при этом исправляли ошибки. Чтобы наши дети были бережнее уже к своим детям. Это такая постепенная эволюция семьи.
— В профессии актера вообще возможно почувствовать момент «я доволен тем, как все складывается»? Или это всегда история про движение и следующий шаг?
— Я бы не стал рассматривать это как состояние «доволен — недоволен». Профессия — это процесс. Нет какой-то точки, в которой ты можешь сказать: «Все, я пришел». Всегда есть движение, всегда есть следующий шаг. И мне кажется, важно не столько оценивать результат, сколько понимать, есть ли в этом развитие. Если оно есть, значит, все происходит так, как должно.
— Вы много работаете: съемки, театр, перелеты. Как сегодня выдерживаете такой плотный ритм?
— У меня действительно практически нет свободного времени, зато есть профессиональный и личный интерес. Я часто снимаюсь, у меня много разных предложений, причем не только по кино, но полноценно могу принять участие только в трех, максимум четырех проектах за год. От остальных, к сожалению, приходится отказываться.
Если брать просто по цифрам, один проект — это примерно тридцать съемочных дней. Четыре проекта — уже сто двадцать. А ведь есть еще пробы, репетиции, каскадерская подготовка, перелеты — все это тоже часть работы. Если к ним добавить спектакль, получается уже почти без выходных.
Со временем я планирую сокращать нагрузку, потому что актеру важно восстанавливаться. Я к этому стремлюсь, но пока не очень получается.
— Как вы относитесь к публичности и постоянному вниманию? Не утомляет, когда в обычной жизни к вам подходят, узнают, просят сфотографироваться?
— Это часть профессии, от нее никуда не деться. В большинстве случаев реагирую спокойно: люди подходят, просят сфотографироваться — я почти не отказываю. Это моя публика, у нас есть определенные взаимоотношения.
Другое дело, что не всегда есть ресурс на внимание. Бывают моменты, когда ты устал или не в настроении, а тебе говорят: «Давайте сфотографируемся». Но даже в этом случае я стараюсь не отказывать.
Есть только несколько ситуаций, где прошу соблюдать границы. Когда я с ребенком, отказываю, потому что это его время, а не мое. И на съемочной площадке тоже не разрешаю превращать рабочий процесс в развлекательную прогулку с фотографиями. Все только после окончания съемочного дня. В остальных случаях, если есть возможность, почти всегда соглашаюсь.
— Но актеры все равно остаются публичными людьми, и интерес зрителей часто выходит за пределы ролей и премьер. Где для вас проходит граница между честным разговором и тем, что должно оставаться только вашей личной территорией?
— Мне кажется, здесь все просто. Я не очень люблю говорить о личном, потому что внимание должно возникать из-за работы. Если ты не можешь удержать его своими ролями, проектами и начинаешь привлекать внимание личной жизнью — это уже нечестная игра. Людям всегда интересно заглядывать в чужую жизнь, но для меня важнее, чтобы это было связано с тем, что я делаю в профессии, а не с тем, что рассказываю о себе.
Иногда могу говорить на какие-то темы, если понимаю, что это может быть полезно для других. Например, о своих тревогах как родителя, потому что у многих есть такие же вопросы, и в этом я вижу смысл.
— Если оглянуться на несколько лет назад, в чем вы больше всего изменились? Есть ли ощущение, что вы сегодня уже совсем другой человек?
— Конечно, я во многом изменился. Но сформулировать это прямо сейчас довольно сложно.
Я в принципе не очень люблю говорить о себе в таких категориях. Потому что в этот момент ты неизбежно начинаешь либо перечислять свои достоинства, и это выглядит как хвастовство, либо говорить о слабостях, а это уже похоже на исповедь. Ни то ни другое мне не близко, и публично я этого делать не хочу.
Поэтому оставлю вопрос без подробного ответа. Это не значит, что изменений не было, — они, безусловно, есть. Просто, как мне кажется, о человеке лучше всего говорит не то, что он сам про себя формулирует, а то, что в итоге видно в его работе, в поступках, в том, как он живет.
Беседовала Екатерина Филимонова. Читайте другие материалы свежего номера "Каравана историй" здесь!