Открыл я как-то телефонную книгу. Просто так, без цели. Так открывают холодильник в десять вечера: вроде ничего не ищешь, но стоишь.
Пролистал до буквы «В». Володя. Володя умер три года назад. Под ним Валя. Валя жива, но мы не общаемся с зимы, потому что она однажды прислала голосовое на четыре минуты, в котором рассказывала, как засолила капусту. Я тогда честно дослушал. И с тех пор боюсь.
Так и живём. Володю я не удаляю из суеверного уважения. Валю не удаляю из вежливости. Разница между ними, если честно, уже не такая большая.
Я в какой-то момент понял, что моя телефонная книга это не список контактов. Это что-то среднее между кладбищем и комнатой, куда не заходишь, потому что там пыльно. Половина людей оттуда уже не возьмёт трубку при всём желании. Вторую половину я сам не беру. И каждый из этих вариантов кажется мне одинаково естественным, что само по себе уже немного тревожно.
Раньше телефонная книга работала иначе. Это был инструмент. Туда записывали мастера по холодильникам, тётю Нину из Воронежа, врача, который без очереди, и одного человека, у которого «есть всё». Книга была маленькая, контактов мало, и каждый из них был зачем-то нужен. Если ты записал номер, значит, ты планировал звонить.
Сейчас открываешь, а там 412 человек. Из них с тремя ты разговариваешь регулярно, с пятью по праздникам, с двумя по делу, а остальные просто числятся. Как мебель, которую не выбросили после переезда.
Я провёл аудит. Это страшное слово, но другого нет. Сел в среду, налил чай и начал листать сверху вниз с лицом человека, который собирается принять трудное взрослое решение.
Первый же контакт меня сломал. «Андрей шиномонтаж». Шиномонтажа этого нет с 2019 года. На его месте теперь маникюр. Андрея я не видел никогда в жизни, потому что записал его со слов соседа по гаражу, который сам у Андрея ни разу не был. То есть в моей телефонной книге уже шесть лет лежит чужой номер чужого человека из несуществующего места. И я его храню.
Удалил? Нет, конечно. Подумал: а вдруг.
Дальше пошло хуже. «Виктор Сергеевич». Кто это, я не помню. Возможно, начальник из позапрошлой работы. Возможно, муж тёти. Возможно, я записал его по ошибке вместо другого Виктора, и тот Виктор до сих пор обижен, что я не перезвонил. Виктор Сергеевич, кто бы ты ни был, ты в безопасности. Я тебя не трону.
«Лёша велосипед». Лёша умер. Велосипед, кажется, тоже.
«Маша работа». Маша уже семь лет не работа. Маша теперь живёт в Калининграде, замужем, ребёнок в школе. Я знаю это, потому что один раз в год она поздравляет меня с днём рождения голосовым на двенадцать секунд, и я каждый раз думаю, что надо бы ответить нормально. Каждый раз ставлю лайк смайликом. Это и есть мой ответ. Маша, прости.
Тут я задумался впервые серьёзно. А Маша вообще считает, что мы общаемся? По её ощущениям мы дружим, или я для неё тоже строчка в списке, которую жалко удалить?
Возможно, мы оба сидим по разным концам страны и каждый думает, что не общается именно он. А на самом деле мы вместе не общаемся уже семь лет. Согласованно. Слаженно. Почти красиво.
Я листаю дальше. Где-то на букве «К» начинается зона памяти. Тут лежат люди, которые ушли. Не из жизни, в смысле прямо из жизни. По-настоящему. И вот их я не трогаю никогда.
У меня есть правило, которое я никому не объяснял, но соблюдаю строго. Умерших не удалять. Не из мистики. Просто рука не поднимается. Нажать на красную кнопку «Удалить контакт» рядом с именем человека, который тебя когда-то подвозил из аэропорта в три ночи, это как-то слишком прямо. Слишком окончательно. Телефон не должен решать такие вопросы.
Так что они остаются. Дядя Гена. Сосед Петрович. Однокурсник Слава, который сорвался в горах. Бабушкина подруга, которая записана у меня как «Тамара Ивановна больница», потому что я когда-то возил ей передачи. Тамары Ивановны нет уже десять лет. Контакт есть.
Иногда я думаю: что будет, если я наберу этот номер сейчас? Скорее всего, ответит молодой человек по имени Артём и не поймёт, чего я хочу. А я не пойму, как ему это объяснить. Поэтому не набираю. Я их вообще не набираю. Я их просто пролистываю.
И вот в этот момент аудита я понял удивительную штуку. Между мёртвыми контактами и живыми, с которыми я не общаюсь, разница только техническая. Действие у меня по отношению к ним одно и то же. Пролистнуть и не нажать.
Жена однажды заглянула мне через плечо, пока я делал этот свой аудит, и спросила:
– Ты что, плачешь?
– Нет, – сказал я. – Я просто читаю.
– Список контактов?
– Угу.
– И от этого можно плакать?
– Оказывается, можно.
Хотя на самом деле я не плакал. Я сидел с тем особым лицом, которое бывает у мужчины, когда он понимает, что его внутренняя жизнь компактнее, чем казалось, и помещается в один скролл.
Дальше я начал разбираться, кого из живых я игнорирую и почему. Это оказалось интереснее, чем кладбищенская часть.
Например, Серёга. Серёга мой друг детства. Мы дружим уже почти сорок лет, если считать с песочницы. Последний раз мы созванивались полгода назад. Разговор длился одиннадцать минут. Семь из них Серёга рассказывал про новый бойлер. Я слушал, потому что Серёга. Я бы и про канализацию слушал, если надо. Но после звонка я отчётливо понял, что в ближайший месяц я ему сам не позвоню. И он мне не позвонит. И это нас обоих устроит.
Это не ссора. Это какая-то взрослая форма любви, при которой ты человеку рад, но дозированно. Как сметане. Хорошая вещь, но не каждый день, и точно не банкой.
Дальше Лена. Лена прекрасная. Лена работает в банке, у неё двое детей и муж-стоматолог. Лена пишет мне раз в три месяца: «Ну что, как сам?» Я отвечаю: «Нормально, а ты?» Она отвечает: «Тоже норм». И всё. И мы оба довольны. Это идеальное общение. Никаких обязательств, ноль усилий, абсолютная сохранность отношений. Если бы все так общались, мир был бы спокойнее.
Дальше двоюродный брат. С двоюродным братом я не общаюсь принципиально, потому что в 2014 году он на дне рождения у тёти сказал, что я неправильно режу салат. Прошло одиннадцать лет. Салат я с тех пор так и не научился резать правильно, а брата так и не простил. Точнее, я давно его простил, но звонить всё равно не звоню, потому что инерция сильнее обиды. Это даже не игнор. Это привычка молчать, которая уже сама себя кормит.
Тут надо честно сказать одну неудобную вещь. С возрастом круг общения сужается не потому, что люди становятся хуже. Они нормальные. Это ты становишься хуже в смысле выносливости. Раньше ты мог провести вечер с пятью разными людьми и не устать. Сейчас тебя выматывает один телефонный звонок, после которого хочется полежать молча двадцать минут лицом в подушку.
И ты начинаешь экономить. Сначала на тех, с кем сложно. Потом на тех, с кем нейтрально. Потом выясняется, что остались два человека, и оба живут с тобой в одной квартире, и одного из них ты сам.
Я как-то посчитал, с кем за последний месяц я разговаривал больше пяти минут подряд по телефону. Получилось четыре человека. Жена, мама, начальник и оператор сотовой связи, которая искренне беспокоилась, что я мало пользуюсь интернетом. С оператором, кстати, разговор был самый тёплый. Она звала меня по имени-отчеству и предлагала тариф. Никто другой в тот месяц меня по имени-отчеству не звал.
Отдельная категория, к которой я отношусь с уважением, это люди в книге без фамилии, без контекста, без ничего. Просто «Игорь». Просто «Оля 2». Просто «Серый зелёный».
«Серый зелёный» это, видимо, какой-то Серёжа, и у него была зелёная машина. Возможно, он подвозил меня в 2017 году. Возможно, мы вместе сидели на свадьбе. Я не помню. Но удалить я его не могу, потому что вдруг это важный человек, которому я просто записал имя в спешке. Вдруг он завтра напишет: «Привет, как сам?» А я буду сидеть и думать, кто это и почему он так уверенно ко мне обращается.
С другой стороны, если он за восемь лет не написал, скорее всего, у него тоже в книге есть свой «Серый зелёный», и это я. И мы оба бережно храним друг друга, как сувенир из поездки, которую не помним.
Где-то на этом месте аудит заглох. Я понял, что удалить я не смогу никого. Ни Володю, потому что неловко. Ни Валю с капустой, потому что вдруг. Ни Андрея шиномонтажа, потому что а вдруг. Ни Серого зелёного, потому что а вдруг особенно. Не говоря уже про дядю Гену и Тамару Ивановну.
То есть у меня в телефоне 412 человек, и все они там навсегда. Хорошо это или плохо, я не знаю. Я просто закрыл приложение и пошёл ставить чайник.
И тут случилось то, ради чего, наверное, и затевался весь этот вечер.
Зазвонил телефон.
На экране высветилось: «Серёга». Тот самый, который про бойлер.
Я смотрел на экран четыре гудка. На пятом взял.
– Алло, – сказал Серёга.
– Алло, – сказал я.
– Слушай, я тут подумал. Чего мы не созваниваемся-то?
– Не знаю, – сказал я честно. – Я как раз сидел и про это думал.
– Прям сейчас?
– Прям сейчас.
Он помолчал. Я помолчал. Где-то у него на фоне свистел чайник, у меня тоже.
– Ну ладно, – сказал Серёга. – Тогда я перезвоню.
И положил трубку.
Я постоял с телефоном в руке. Чайник свистел уже с укоризной. Я посмотрел на экран, где Серёгино имя медленно потухло, и понял одну вещь.
Старость это не когда половина контактов на кладбище, а вторую половину ты игнорируешь.
Старость это когда ты понимаешь, что Серёга перезвонит. Через полгода. И тебя это полностью устроит.
Я открыл книгу ещё раз. Полистал. Закрыл. Контакт «Серёга» оставил без изменений.
Чайник наконец сдался и замолчал сам. Как и большинство людей в моём телефоне.
И знаете что. Меня это тоже полностью устроило.