Согласны ли вы с тем, что самый сложный перевод — не с одного языка на другой и даже не с языка программирования на человеческий? Самый сложный перевод в мире — это перевод культурных кодов. Национальная идентичность заключена не в прогулке раз в год в кокошнике, килте или ханбоке. Она подобна встроенной в нас операционной системе, которая работает в фоновом режиме. Попытка адаптировать культурный код другой нации часто разбивается вовсе не о языковой барьер. Мы терпим поражение, потому что за одними и теми же словами у нас стоят совершенно разные «базы данных». Любой поступок, привычка или вещь, пересекая границу привычной культуры, проходит через своеобразную «таможню смыслов». И часто на выходе получается нечто довольно странное. Мы стараемся прочитать друг друга через кривое зеркало собственного бэкграунда, искренне удивляясь: «Ну как этого можно не понимать, это же очевидно!» А фокус в том, что «очевидное» невозможно вот так запросто перенести из точки А в точку Б.
Здравствуйте, с вами Snail. Я хочу продолжить наш разговор о «трудностях перевода». Но говорить мы будем не об обычном, лингвистическом переводе. Сегодня попробуем перевести смыслы.
Далеко за примерами ходить не нужно. Вспомните недавние споры вокруг альбома BTS ARIRANG: сколько было разочарованных комментариев о том, что в камбэке «слишком мало корейского». Релиз был заявлен как возвращение к национальной идентичности, и многие тут же приготовились увидеть и услышать экспортный набор: традиционные тэбук и каягым, BTS в ханбоках и тексты песен, написанные исключительно на хангыле. А когда получили современный, глобальный звук и культурный код, зашитый на уровне философии и отношения к материалу, искренне возмутились. «Таможня смыслов» закрыла шлагбаум.
Но самое неожиданное то, что визуальные коды в мире моды теряются при «переводе» точно так же. Я о недавнем показе мужской коллекции Dior и образе Чимина, в котором столкнулись королевский бархат и клетчатая «рубашка сантехника». Давайте разбираться, почему это не ошибка дизайнера, а гениальная игра со смыслами.
Когда мы смотрим на фотографии, первая реакция нашего «внутреннего стилиста» — немедленно повесить на образ какой-нибудь спасительный и понятный ярлык. Бархат, декорированный broderie d'or (вышивка золотом), плюс небрежная клетка. А, ну это же эклектика! Или, как любят глубокомысленно замечать некоторые продвинутые комментаторы, «переосмысленный гранж».
Удобно, правда? Эти термины давно превратились в эдакое элегантное мусорное ведро модного лексикона. Как только на подиуме появляется что-то необычное, ломающее привычный образ «красивого», в ход идут «эклектика» и «гранж». Назвал непонятное модным словом — и вроде бы всё объяснил.
В нашем сознании гранж стал синонимом каждой клетчатой рубашки, надетой не к месту (особенно если дизайнер «рванины» добавил), а эклектика — оправданием для любого соседства несочетаемых вещей. Но фокус в том, что в костюме Чимина нет ни случайного стилистического винегрета, ни ностальгии по 90-м. Креативный директор Dior Джонатан Андерсон не вытаскивал две случайные вещи из разных шкафов и не собирал этот образ по принципу «надену всё лучшее сразу».
А вот мы с вами начнём с «лучшего», точнее, с того, что первым бросается в глаза. В большинстве разборов и комментариев его называют бархатным камзолом. Звучит красиво, но… это не камзол.
Исторический мужской костюм XVIII века собирался как матрешка: поверх тонкой сорочки надевался камзол (по сути, длинный жилет), а уже сверху — тяжелый, щедро декорированный кафтан или фрак. То, что мы видим на Чимине — это именно верхний слой, парадный фрак, реплика реального французского костюма 1775 года из знаменитой антикварной коллекции Марка Уоллиса.
Джонатан Андерсон выбрал вещь королевского уровня, которая должна диктовать правила всем остальным элементам одежды. Стоило надеть под этот фрак классическую шелковую блузу — и Чимин мгновенно превратился бы в актера исторической дорамы или манекен из музея Виктории и Альберта. Но вместо того, чтобы поддержать исторический пафос шелком или кружевом, дизайнер делает довольно бесцеремонный шаг. Вместо ожидаемого белого и воздушного мы видим у лица Чимина что-то плотное, зеленое, да ещё и в клетку. Рискну предположить, что многие из вас в этот момент мысленно произнесли одно слово: «ЗАЧЕМ?»
Чтобы ответить на вопрос, нам придется заглянуть в паспорт кутюрье. Джонатан Андерсон — выходец из Северной Ирландии. Именно там, в небольшом городке Марафелт, он родился и вырос. Для него подобная клетка — не бунтарский лондонский панк и не дань уважения Курту Кобейну, а элемент той самой национальной идентичности. У кого-то рука уже потянулась написать возмущенный комментарий: «Причем здесь идентичность? Клетка ведь в Шотландии, её ещё шотландкой называют». Всё верно. Но не торопитесь, давайте вспомним историю. В XVII веке британская корона массово переселяла шотландцев в северную провинцию Ирландии — Ольстер. Так появились «ольстерские шотландцы», которые привезли с собой суровый нрав, культурные традиции и, разумеется, клетку-тартан. (В Ольстере до сих пор официально зарегистрированы собственные традиционные узоры тартана (Ulster Tartan)). Из неё шили не только привычные килты, но и повседневную одежду простых работяг (в принципе, действительно «рубашка сантехника»).
А теперь представьте масштаб иронии: дизайнер берет парадный французский фрак, который буквально кричит о пропасти между королями и простолюдинами, и надевает под него рабочую рубашку ирландских фермеров и строителей. Версаль столкнулся лбом с ирландской глубинкой. Думаете, на этом всё?
Вот и нет! У этой модной шкатулки есть двойное дно. Если мы вернемся в XVIII век, к которому отсылает крой фрака, то вспомним один интересный геополитический факт. Французский королевский двор тогда активно «спонсировал» шотландских мятежников-якобитов, сторонников изгнанного католического короля Якова II Стюарта, в их борьбе против британской короны. И именно во Франции скрывался в эмиграции знаменитый предводитель восстания Красавчик принц Чарли (Чарльз Эдвард Стюарт). А главным символом шотландцев был именно тартан. Во Франции того времени эта клетка стала синонимом романтического бунта. Так что перед нами не просто стандартный (и скучный) прием, а исторически обоснованное «модное хулиганство». Андерсон сумел не только приземлить образ, но и вывел на подиум «старых добрых союзников».
Но любая, даже самая гениальная задумка дизайнера мертва, пока вещь висит на вешалке. А сложнейшая задача для любого амбассадора — не позволить одежде «съесть» себя. Как только ты начинаешь слишком стараться выглядеть роскошно — ты проиграл, ты стал манекеном. Чимин отлично справился с ролью современного денди. Никакого пиетета перед кутюром — только абсолютная уверенность и капля легкого пренебрежения.
Давайте вернемся к тому, с чего начали — к спорам вокруг ARIRANG и нашим ожиданиям. Мы искренне надеемся, что нам вынесут чужую культуру на блюдечке. Мы так привыкли к «сувенирным наборам» смыслов, что забыли о том, что настоящая национальная идентичность — это не карнавальный костюм, а живая история. И когда мы перестаем судорожно подбирать к ней понятные ярлыки, может случиться чудо, и нам откроется самое интересное. Не пытайтесь сломать чужую «операционную систему», просто позвольте обновиться своей.