В некотором царстве, которое на карте генерального штаба обозначалось как «территория с невыясненным административным статусом», проживал царь. Царь был уже немолод, страдал от подагры и повышенной любви подчиненных, которая выражалась в основном в рапортомании и подхалимаже. Главной его головной болью, не считая мигрени по понедельникам, были три сына-царевича.
Старшие двое, Федот и Еремей, были молодые люди сугубо положительные. Они твердо знали, что счастье не в подвигах, а в квадратных метрах и твердом окладе. Федот метил на боярскую дочку с приданым в виде каменных палат в центре города. Еремей же давно положил глаз на дочку купца первой гильдии, у которой папа владел сетью лавок «Бакалея и колониальные товары».
А вот младший, Иван, был фигурой трагической. Интеллигент в первом поколении, он читал стихи, грустил у окна и размышлял о бренности всего сущего, чем вызывал у батюшки-царя глухое раздражение.
Однажды царь, устав от демографического застоя в отдельно взятой семье, стукнул кулаком по дубовому столу заседаний.
— Хватит! — провозгласил он. — Ввиду обострения матримониальной обстановки, постановляю: провести мероприятие по экстренному поиску невест! Инвентарь в виде луков и стрел получить у завхоза под роспись!
Старшие братья, люди деловые, отнеслись к делу с коммерческой хваткой. Федот, прищурившись, пустил стрелу точно во двор боярского терема, где как раз проходил плановый девичник. Еремей, сделав поправку на ветер и курс рубля, засадил свою стрелу прямиком в открытое окно купеческой конторы «Геркулес».
Иван же, вздохнув о судьбах родины, натянул тетиву и пустил стрелу в белый свет как в копеечку. Стрела, описав в воздухе сложную параболу, исчезла в направлении заболоченной местности районного значения, о чем немедленно был составлен акт.
Делать нечего. Поплелся Иван искать свою консигнацию. Шел он, шел, и вышел к болоту, которое издавало миазмы и наводило на мысли о вечном. На кочке, в позе глубокого мыслителя, сидела лягушка и держала в лапке его стрелу.
— Приветствую, гражданин царевич, — сказала лягушка неожиданно низким контральто. — Ищете? Мое почтение. Ваша стрела, а стало быть, по действующему законодательству, и вы сами — мои.
Иван присел на пенек и горько заплакал. Перспектива вести в дом невестку, которая питается комарами и прописана на болоте, его не радовала.
— Не горюйте, — деловито сказала лягушка. — Проблемы надо решать, а не обтекать. Берите меня в свои палаты, не пожалеете. Я вам такую отчетность налажу — любо-дорого.
Пришлось Ивану брать лягушку и нести во дворец. Братья, уже успевшие оформить отношения с боярской и купеческой дочерьми, катались по полу от смеха. Их невесты, две девицы с кругозором и фигурами кассовых аппаратов, хихикали в кулачки.
На следующий день царь устроил смотр-конкурс художественной самодеятельности среди невесток. Первое задание: испечь к утру каравай.
Иван вернулся в свои покои мрачнее тучи.
— Конец моей карьере, — стонал он, размазывая по лицу интеллигентскую слезу. — Они там сдобу пекут, а ты у меня даже муки от отрубей не отличишь!
— Спокойствие, только спокойствие, — ответила лягушка, листая какую-то книгу в кожаном переплете. — Вопрос решаемый. Ложитесь спать, утро вечера мудренее.
Ночью, пока Иван видел во сне кошмары с участием Кощея, который почему-то был завскладом, лягушка провернула какую-то сложную комбинацию.
Утром на столе лежал каравай такой красоты, что его было жалко есть и хотелось немедленно поместить в музей прикладного искусства под стекло.
Невестки старших братьев принесли нечто подгоревшее и кривобокое, приобретенное за большие деньги в кооперативе «Умелые руки». Царь пожевал их стряпню, крякнул и велел передать иванов каравай на хранение в казну.
Второе задание: соткать ковер за ночь.
История повторилась. Пока Иван предавался меланхолии, а невестки лихорадочно искали по городу артель персидских ткачей-надомников, лягушка снова что-то организовала.
Утром перед царем лежал ковер, на котором вся история государства была изображена с такой документальной точностью, что отдел пропаганды немедленно попросил его для копирования.
Наконец, царь устроил торжественный банкет, или, как тогда говорили, «званый вечер с танцами».
— Явиться с женами! — гласил приказ.
Иван понуро побрел домой.
— Ну вот и все, — сказал он лягушке. — Сейчас все увидят, что моя жена — земноводное. Это же международный скандал! Политическое фиаско!
— Не делайте из мухи слона, — отрезала лягушка. — Поезжайте на банкет один. А когда услышите стук да гром — не пугайтесь. Скажите: «Это моя лягушонка в коробчонке едет». Формулировка, конечно, идиотская, но таков протокол.
На балу все шло своим чередом. Старшие невестки, одетые по последней моде парижских журналов трехлетней давности, пытались блеснуть манерами, но получалось у них это так же неуклюже, как у слона в посудной лавке.
Вдруг раздался стук и гром.
— Что за шум, а драки нету? — забеспокоился царь.
— Это, — сглотнув, сказал Иван, — моя лягушонка в коробчонке едет.
Гости переглянулись. Шутка показалась им плоской.
И в этот момент в зал вошла девица такой ослепительной красоты, что даже швейцар уронил челюсть. Одета она была просто, но с таким убийственным вкусом, что наряды остальных дам моментально превратились в жалкие тряпки.
Это была Василиса Премудрая. Она взяла Ивана под руку, и у того от счастья закружилась голова.
Начались танцы. Василиса взмахнула левым рукавом — появилось озеро. Взмахнула правым — поплыли лебеди.
Невестки старших братьев, существа одноклеточные, но с большими амбициями, решили повторить трюк. Взмахнули рукавами — и обдали царя остатками киселя, а в соседа-боярина запустили обглоданной костью. Разразился скандал, который удалось замять только силами дворцовой гвардии.
Иван, окрыленный успехом, совершил роковую ошибку всех восторженных идиотов. Он помчался домой, нашел лягушачью шкурку, брошенную в углу, и с криком: «Долой пережитки прошлого!» — сжег ее в печи. Чтобы, так сказать, привести документацию в соответствие с фактическим положением дел.
Вернулась Василиса, прекрасная, но печальная, как заседание по поводу недостачи.
— Ах, Иван, Иван... Натура вы увлекающаяся, но без царя в голове! Не дождался ты всего трех дней. Теперь ищи меня в конторе у Кощея Бессмертного, начальника отдела вечности и несгораемых активов.
И исчезла.
Иван, осознав себя полным кретином, надел сапоги, взял посох и пошел куда глаза глядят, предварительно оформив командировочное удостоверение. Долго ли, коротко ли, но пришел он к избушке на курьих ножках.
— А ну, предъявите документы! — каркнул из окна скрипучий голос. — Кто таков, по какому вопросу шляетесь по режимной территории?
Это была Баба-Яга, заведующая лесным хозяйством.
Иван, как человек начитанный, объяснил ей суть проблемы. Яга, выслушав, хмыкнула.
— Кощей, значит... Серьезный товарищ. Главный счетовод Тридевятого царства. Его смерть, милок, не в яйце, как пишут в бульварной прессе. Его смерть — в бюрократии. Она на конце иглы. Та игла в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук — в архиве, дело №13, папка «Секретно». Ключ от архива у него на шее. Сломаешь иглу — аннулируешь его как личность.
Поблагодарил Иван старую интриганку и отправился дальше. Нашел он царство Кощея — мрачное учреждение из серого камня, где все ходили на цыпочках и боялись чихнуть без письменного разрешения.
Сам Кощей, сухой, как гербарий, сидел за столом и пересчитывал золото, занося цифры в гроссбух. Василиса сидела рядом и со скучающим видом занималась делопроизводством.
Иван, применив смекалку и помощь лесных обитателей, с которыми успел заключить взаимовыгодные договоры, устроил в конторе Кощея грандиозную инвентаризацию. Пока Бессмертный с криками «Недостача!» бегал по коридорам, Иван проник в архив, вскрыл сундук, распотрошил зайца и утку (чистая уголовщина, конечно, но цель оправдывала средства) и достал иглу.
— Конец твоим махинациям, финансовый гений! — крикнул Иван и с хрустом сломал иглу.
Кощей замер, посинел, потом рассыпался в мелкую канцелярскую пыль, оставив после себя лишь кипу счетов-фактур и стойкий запах нафталина.
Иван подхватил Василису, и они вернулись домой. Царь был так рад, что объявил трехдневную амнистию по всем административным правонарушениям.
И зажили они, ведя аккуратное хозяйство, избегая скоропалительных решений и сжигания важных документов. А старшие братья так и остались со своими женами-мещанками, навсегда усвоив, что настоящий капитал — это не деньги, а умная жена, способная любую проблему превратить в решаемый вопрос. Такова уж была се ля ви в этом отдельно взятом царстве-государстве.