В сентябре 1950 года американский десант высадился в Инчхоне — и это был блестящий успех. Хвалёная северокорейская армия покатилась назад, фронт рухнул, войска ООН устремились к 38-й параллели. Командующий операцией, человек с трубкой и властным профилем античной статуи, чувствовал себя вершителем судеб. Он приказал гнать на север, к реке Ялуцзян, к китайской границе. «Война закончится к Рождеству», — пообещал он. Спустя несколько недель сотни тысяч китайских солдат, о существовании которых он предпочёл не задумываться, хлынули через замёрзшие перевалы, смяли его армию и превратили триумф в одно из самых страшных отступлений в американской военной истории.
Человека звали Дуглас Макартур. Его именем до сих пор названы школы и набережные. И это лишь первая фигура в нашем списке.
«Переоценённый» — слово опасное. Оно не значит «бездарный» или «трусливый». Оно ровно про то, что репутация, раздутая пропагандой, патриотической мифологией или простым человеческим обаянием, давно и безнадёжно обогнала реальные заслуги. Эти десять имён — не худшие полководцы в истории. Но разрыв между их реальным послужным списком и тем культом, который вокруг них сложился, поражает воображение. Мы намеренно обходим стороной русских и советских военачальников — не потому, что с ними всё однозначно, а потому что этот разговор заслуживает отдельного, прицельного разбора.
Дуглас Макартур и его раздутое эго в позолоченных погонах
Случай Макартура — вероятно, самый вопиющий пример того, как личная харизма и талант к самопродвижению десятилетиями маскировали удручающий список провалов. Историк Хэмптон Сайдс в журнале Time с убийственной прямотой называет его «самым переоценённым генералом Америки» — и это при том, что Макартур был боевым офицером, кавалером Медали Почёта, и прошёл путь от Западного фронта Первой мировой до капитуляции Японии в 1945-м.
Проблема не в отсутствии таланта. Проблема в том, что талант этот работал исключительно на создание мифа о самом себе. «У Макартура не было штаба, у него был двор», — иронизировал Эйзенхауэр, который знал его не понаслышке и добавлял: «Макартур никогда не видел другого солнца на небосводе, пока светило его собственное».
Реальных претензий к его командованию — гора. В день Пёрл-Харбора, 8 декабря 1941 года по манильскому времени, Макартур, заранее предупреждённый о начале войны с Японией, оставил свою авиацию на Филиппинах крылом к крылу на взлётных полосах. Через несколько часов японские бомбардировщики методично уничтожили его военно-воздушные силы прямо на земле — при том что у Макартура было девять часов на то, чтобы поднять самолёты в воздух. Военный трибунал после такого фиаско был бы более чем уместен — но Макартура не судили. Его эвакуировали в Австралию, а 75 тысяч оставленных на Батаане солдат отправились в японский плен через печально знаменитый Батаанский марш смерти.
Дальше — хуже. В 1944-м он настоял на захвате острова Пелелиу, крошечного атолла, который якобы был нужен как плацдарм для вторжения на Минданао. Семь тысяч американских морпехов погибли или были ранены в этом кровавом месиве, а сам Макартур в последний момент передумал и высадился на Лейте, обойдя Минданао стороной. Аэродром Пелелиу так никогда и не пригодился. Наконец, корейская катастрофа: после Инчхона он погнал войска к китайской границе, игнорируя разведданные, предупреждения союзников и элементарную логику. Результатом стал разгром, паническое отступление и две с половиной лишних года войны.
Макартур был блестящим шоуменом, но его военные решения стоили десятков тысяч жизней — и почти все они были оплачены чужой кровью, а не его собственной.
Эрвин Роммель и миф о «Лисе пустыни», который заблудился в собственной легенде
Фельдмаршал Эрвин Роммель — пожалуй, самый романтизированный немецкий военачальник Второй мировой. Вокруг него сложился целый культ: «рыцарь без страха и упрёка», «благородный противник», «гений манёвренной войны». Этот образ старательно лепили сразу с двух сторон: нацистская пропаганда нуждалась в киногеничном герое для кинохроники, а британцам было удобно объяснять собственные неудачи в Северной Африке тем, что им противостоит военный гений невиданного масштаба. Сам Роммель охотно подыгрывал и тем и другим: он обожал, когда на кампанию выезжала съёмочная группа, и требовал переснимать дубли, если освещение оказывалось недостаточно героическим.
Правда, вскрытая современными историками, отрезвляет. Сотрудники Национального музея Второй мировой войны в Новом Орлеане, изучив архивы Африканского корпуса, пришли к обескураживающему выводу: Роммель попросту игнорировал логистику. Он относился к снабжению как к досадной помехе, регулярно отрывался от своих тылов, оставлял танковые дивизии без горючего и запчастей в пустыне — и в итоге раз за разом терял темп именно тогда, когда, казалось бы, победа была уже в руках. «Предвзятость к действию», как сухо формулируют музейные аналитики, — это вежливый способ сказать, что командующий армией вёл себя как лихой гусарский ротмистр, позабыв, что у него в подчинении сотни тысяч человек.
Отношение к Гитлеру у Роммеля было, вопреки послевоенному мифу, «благоговейным». Он состоял в фюрер-свите, получал внеочередные звания и назначения через голову более опытных офицеров и оставался любимчиком режима ровно до тех пор, пока не перестал приносить победы. Миф о «чистом Вермахте» и личном антинацизме Роммеля — продукт холодной войны, понадобившийся западным державам для оправдания перевооружения Западной Германии. Реальность прозаичнее: в Африке уничтожение еврейского населения происходило с его полного ведома, а тактические успехи, которыми восхищался мир, обернулись стратегическим поражением — к маю 1943-го Африканский корпус был разгромлен, и 230 тысяч солдат Оси сдались в плен.
Роммель, безусловно, был ярким, смелым и тактически одарённым офицером. И при этом пропасть между культом «Лиса пустыни» и его реальными достижениями на посту командующего группой армий остаётся одной из глубочайших в военной истории.
Бернард Монтгомери, или Почему излишняя методичность порой убивает быстрее пули
Уинстон Черчилль однажды обронил о фельдмаршале Монтгомери фразу, вошедшую в учебники английского остроумия: «В поражении невыносим, в победе невыносим». Британского командующего не любили почти все: американцы считали его заносчивым тормозом, собственные офицеры — бездушным педантом, а подчинённые ему канадцы и поляки после провала под Арнемом едва сдерживали ярость.
Монтгомери был мастером методичного наступления с подавляющим перевесом в живой силе и технике. При Эль-Аламейне в октябре 1942 года он имел двукратное превосходство над Роммелем в танках, трёхкратное в пехоте и четырёхкратное в артиллерии — и всё равно потратил на прорыв две недели. Когда противник отступал, Монтгомери преследовал его с черепашьей скоростью, раз за разом позволяя Африканскому корпусу уходить из подготовленных ловушек. Но настоящим водоразделом стала операция Market Garden — сентябрь 1944-го, дерзкий план высадить парашютный десант в Голландии и одним броском захватить мосты через Рейн, открыв дорогу в сердце Германии. Монтгомери продавил этот план вопреки предупреждениям разведки о наличии в районе высадки двух танковых дивизий СС. Итог известен: союзники потеряли 17 тысяч человек, британские десантники в Арнеме были практически полностью уничтожены, а война затянулась ещё на восемь месяцев.
Характерно, что после войны Монтгомери умудрился превратить катастрофу в эпизод собственной славы, рассорившись с американским командованием по вопросу о том, кто же всё-таки выиграл Арденнское сражение. Он публично заявил, что именно его хладнокровие спасло союзников в декабре 1944-го, хотя американские дивизии держали Бастонь, пока британцы осторожно продвигались с фланга. Черчиллю пришлось лично одёргивать фельдмаршала в Палате общин, напомнив, что битву выиграли американцы.
Джордж Паттон, или Как кровь становится топливом для пиар-машины
Генерал Джордж Паттон был гением самопрезентации в эпоху, когда главным рупором славы были газеты и кинохроника. Сверкающая каска, револьверы с рукоятками из слоновой кости, отточенные афоризмы и нарочитая грубость — весь этот арсенал работал безотказно. Газеты его обожали, солдаты боялись, публика боготворила.
Военная реальность сложнее. Историк Джеффри Вавро, специалист по Второй мировой, беспощаден в формулировках: Паттон был «безжалостен к американским потерям», плохо понимал логистику, не умел грамотно использовать пехоту и раз за разом принимал решения, которые для менее медийного генерала закончились бы трибуналом. Знаменитый бросок к Бастони во время Арденнского сражения — безусловная заслуга Паттона как полевого командира, но она же подсвечивает его ограничения: весь бросок обеспечивался тем, что тыловые службы творили чудеса, воруя горючее у соседних армий, потому что собственное снабжение Паттона было организовано из рук вон плохо.
Отдельного упоминания заслуживает так называемая оперативная группа Баума — авантюра марта 1945 года, когда Паттон без санкции вышестоящего командования отправил 300 солдат в немецкий тыл вызволять из плена своего зятя. Миссия с треском провалилась: почти вся группа погибла или попала в плен, зятя там не оказалось, а Паттон в очередной раз вышел сухим из воды. Плюс знаменитый инцидент с пощёчиной, когда он ударил в госпитале контуженного солдата, обозвав его трусом, — и это уже вопрос не тактики, а элементарной человеческой адекватности.
Паттон был энергичен, агрессивен и блестяще мотивировал людей. Но как стратег и оперативный командир он проигрывал всухую тому же Омару Брэдли — человеку, которого никто не называл гением, но который умел воевать без лишнего шума. А шум, как выяснилось, и был главным оружием Паттона.
Гней Помпей Магн — стервятник, прилетавший на готовое
Гней Помпей Магн — человек, получивший прозвище «Великий» в двадцать с небольшим лет и от диктатора Суллы, который, по мнению ряда античных источников, вложил в это слово изрядную долю иронии. Помпей и впрямь был неплохим организатором, но его полководческая карьера — это почти идеальный учебник того, как не надо оценивать военные заслуги.
В Испании во время Серторианской войны он был наголову разбит Квинтом Серторием при Лавроне, а затем едва не попал в плен при Сукроне. Войну в итоге выиграл не он — Сертория попросту убили собственные офицеры, которым Помпей пообещал награду за голову командующего. Затем он прибыл в Италию как раз к финалу подавления восстания Спартака и с комфортом присвоил себе лавры Красса, который сделал всю грязную работу. Луций Лициний Лукулл, годами громивший понтийского царя Митридата в Малой Азии, с горечью называл Помпея «стервятником» — тот прилетал на готовое, добивал ослабевшего врага и получал триумф.
Финальный акт карьеры Помпея — противостояние с Цезарем при Фарсале в 48 году до н. э. — и вовсе не нуждается в комментариях. Имея двукратное численное превосходство (около 45 тысяч против 22), Помпей был вынужден дать бой на невыгодных условиях и проиграл его вчистую. Остатки его армии разбежались, сам он бежал в Египет, где был убит по приказу тринадцатилетнего царя Птолемея. Финал, достойный шекспировской трагедии, — но не великого полководца.
Роберт Эдвард Ли и его мраморная статуя с глубокой трещиной
Генерал Ли — пожалуй, самый почитаемый военачальник в американской истории (с определённой оговоркой: в основном к югу от линии Мейсона-Диксона). Элегантный, благородный, трагический — идеальный образ джентльмена, сражавшегося за безнадёжное дело. Сотни памятников, тысячи книг, статус непогрешимого гения Гражданской войны.
Между тем трезвый взгляд на статистику отрезвляет. Ли был агрессивен до безрассудства — и в условиях, когда людские ресурсы Юга катастрофически уступали северным, это было непозволительной роскошью. Битва при Энтитеме 17 сентября 1862 года: Ли, имея 40 тысяч против 87 у Макклеллана, умудрился потерять 10 тысяч человек за один день — и это до сих пор самый кровавый день в американской военной истории. При Геттисберге в июле 1863-го он бросил 12 тысяч пехотинцев в лобовую атаку на хорошо укреплённые позиции северян на Кладбищенском хребте. «Атака Пикетта» стала нарицательным обозначением бойни, в которой люди гибли без малейшего шанса на успех.
Исследователи подсчитали, что за время командования Северовирджинской армией Ли потерял убитыми и ранеными около 209 тысяч человек — больше, чем любой другой генерал Конфедерации. Он брал врага дерзостью, когда работала дерзость, и продолжал брать дерзостью, когда она уже не работала. Его обожали солдаты — но солдаты же платили за это обожание самой высокой ценой. В условиях тотального численного и промышленного превосходства Севера стратегия Ли — агрессивные фронтальные удары и рискованные манёвры — была равносильна медленному самоубийству Конфедерации.
Томас Джексон и его «Каменная стена», рассыпавшаяся при ближайшем рассмотрении
«Каменная Стена» Джексон — идеальный пример того, как одно удачное прозвище способно навечно приклеить к человеку ярлык гения. При первом Булл-Ране в 1861 году его бригада действительно удержала позицию, за что он и получил своё знаменитое имя. Джексон был храбр, решителен и провёл блестящую кампанию в долине Шенандоа — один из лучших образцов манёвренной войны XIX века. Но чем глубже историки изучают его послужной список, тем больше трещин обнаруживается в каменной стене.
Для начала, Джексон был глубоко религиозным пресвитерианином, считавшим, что воевать по воскресеньям — грех. В эпоху первой в истории тотальной войны отказ от боевых действий один день из семи был роскошью, которую Конфедерация не могла себе позволить. Офицеров он подбирал по конфессиональному признаку, отдавая предпочтение хорошим пресвитерианам перед более компетентными военными, — и это неизбежно сказывалось на качестве командного состава.
Ещё серьёзнее была его патологическая скрытность. Джексон попросту не делился планами с подчинёнными. Его бригадные и дивизионные командиры часто узнавали о предстоящем манёвре за считаные минуты до его начала — и это в эпоху, когда связь осуществлялась посыльными на лошадях. Он арестовывал офицеров по пустяковым поводам, не терпел возражений и создавал в штабе атмосферу страха и взаимного недоверия. Генерал Ричард Гарнетт, командовавший Бригадой каменной стены, был отстранён Джексоном от командования и добивался восстановления чести вплоть до собственной гибели в атаке Пикетта под Геттисбергом.
Наконец, во время Семидневной битвы 1862 года Джексон, измотанный предыдущей кампанией до полного физического истощения, буквально засыпал на ходу — и провалил отведённую ему ключевую роль в наступлении, не сказав Ли о своей неспособности командовать. Его ранняя гибель в мае 1863 года от дружественного огня при Чанселорсвилле навсегда оставила вопрос без ответа: стал бы Джексон великим полководцем — или так и остался бы талантливым, но глубоко проблемным корпусным командиром?
Артур Уэлсли, герцог Веллингтон — Железный герцог, выкованный из чужих обстоятельств
Веллингтон — национальный герой Британии, человек, «победивший Наполеона». Два этих слова — «победивший Наполеона» — весят столько, что за ними почти невозможно разглядеть реального военачальника. А разглядеть стоит.
Начнём с Индии. При Асайе в 1803 году Веллингтон, командуя семью тысячами британцев и сипаев, разбил маратхскую армию, которая якобы насчитывала от 40 до 60 тысяч. Проблема в том, что маратхские войска, пусть и обученные европейскими инструкторами, качественно уступали британцам на порядок — и победа была одержана прямым фронтальным ударом, без каких-либо тактических изысков. Примерно так же Наполеон громил османов при пирамидах — и точно так же эти победы не принято считать вершинами полководческого искусства.
В Испании Веллингтон проявил себя как превосходный оборонительный тактик, умевший выбирать позиции и беречь солдат. Но эта стратегия работала исключительно благодаря испанским партизанам, которые парализовали французские коммуникации, и тому факту, что лучшие наполеоновские маршалы воевали в это время где угодно, только не на Пиренеях. При Ватерлоо в июне 1815 года Веллингтон занял сильную оборонительную позицию на гребне Мон-Сен-Жан и справедливо рассчитывал, что подойдут пруссаки. Весь день 18 июня он держался — и держался достойно. Но когда французы уже почти сломали британский центр, именно прибытие корпусов Блюхера с востока опрокинуло чашу весов. Без Блюхера, который с огромным трудом убедил собственного начальника штаба не отступать на восток, а идти на соединение с Веллингтоном, Наполеон почти наверняка выиграл бы сражение.
Веллингтон был отличным, хладнокровным и расчётливым генералом. Но его репутация «человека, равного Наполеону» — результат одной-единственной битвы, выигранной благодаря прусским штыкам и болезни французского императора в день сражения, а не следствие долгой череды блестящих кампаний.
Джордж Вашингтон — отец-основатель, но не тактик
Джордж Вашингтон — фигура настолько фундаментальная для американской мифологии, что критический разбор его военной карьеры до сих пор вызывает у некоторых читателей почти религиозное отторжение. И тем не менее факты упрямы: командующий Континентальной армией был посредственным тактиком.
Цифры говорят сами за себя. Из 17 крупных сражений, в которых Вашингтон принимал непосредственное участие, он выиграл лишь 6. Ещё 4 закончились неопределённо, а 7 — поражением. Под Лонг-Айлендом в 1776 году он допустил разгром целой армии; британцы обошли его с фланга через неохраняемый проход, который Вашингтон попросту не удосужился прикрыть. Под Брендивайном в 1777-м история повторилась почти дословно.
При этом стратегическое чутьё у Вашингтона было: он рано осознал, что его армия не в состоянии побеждать британцев в открытых полевых сражениях, и принял так называемую фабиеву стратегию — уклонение от генеральных битв, изматывание противника, ставка на истощение. Стратегия оказалась верной, но она же означала, что Вашингтон как полевой командир просто не мог — или не решался — играть на равных. Он умел держать армию в кулаке, поддерживать дисциплину и боевой дух в нечеловеческих условиях (отступления, голод, Вэлли-Фордж), он провёл массовую прививочную кампанию против оспы — и это было огромным административным достижением. Но тактический гений? Нет. Скорее, выдающийся политический лидер в военной форме.
И в этом, кстати, его истинное величие: человек, командовавший армией и победивший сильнейшую империю мира, в конце войны добровольно сложил с себя полномочия и вернулся к гражданской жизни. Не стал военным диктатором. Не развязал гражданскую войну ради собственной власти. Наполеон и Боливар такой роскоши себе не позволили.
Ганнибал Барка — стратег, так и не понявший, что делать с собственными победами
Имя Ганнибала Барки привычно соседствует с Александром, Цезарем и Наполеоном в любом пантеоне военных гениев. Переход через Альпы со слонами в 218 году до н. э., сокрушительные победы при Требии, Тразименском озере и, конечно, Канны — одна из самых совершенных тактических операций в истории. При Каннах карфагенянин с 50 тысячами воинов окружил и уничтожил римскую армию численностью около 86 тысяч — двойной охват, который до сих пор разбирают в военных академиях по всему миру.
Вот только Карфаген эту войну проиграл.
В этом и состоит главная проблема Ганнибала. Пятнадцать лет он разгуливал по Италии, одерживал тактические победы одну за другой, наводил ужас на римлян — и не сделал ровным счётом ничего, чтобы обратить эти победы в стратегический результат. Он ни разу не пошёл на Рим, хотя расстояние от Канн до Вечного города составляло меньше 400 километров. Его стратегия (если это можно назвать стратегией) сводилась к надежде, что италийские союзники Рима, увидев череду побед Ганнибала, перебегут на его сторону. Они не перебежали. Римляне, проявив невероятную стойкость, просто перестали давать Ганнибалу генеральные сражения, перешли к тактике измора — и в конце концов высадились в Африке. Под Замой в 202 году до н. э. Сципион разбил Ганнибала на его собственной земле.
Тактический гений Ганнибала не вызывает сомнений. Но полководец, выигрывающий все битвы, кроме последней, остаётся в истории трагической фигурой — а не образцом военного искусства.
Эпилог: что мы вообще считаем?
Список можно продолжать. За кадром остались адмирал «Бык» Хэлси, который при Лейте едва не угробил американский флот, погнавшись за японскими авианосцами-приманками. Фридрих Великий, чья легендарная стойкость в Семилетней войне была оплачена гибелью трёх четвертей прусской армии — и победой лишь благодаря политическому чуду, когда внезапно умерла русская императрица Елизавета. Да и Александр Македонский, получивший из рук отца Филиппа лучшую армию своего времени и воевавший против Персии, которая уже полвека катилась к упадку, — тоже фигура, чей культ, пожалуй, несколько опережает реальный масштаб дарования.
Почему же эти имена продолжают гипнотизировать? Ответ прост: война — это не таблица с цифрами потерь и занятых квадратных километров. Война — это нарратив. Победители рассказывают историю, а внутри истории всегда есть герои, злодеи и гении. Макартур с его трубкой и наполеоновскими позами, Роммель с лётными очками над козырьком фуражки, Паттон с револьверами из слоновой кости — они идеально вписываются в формат героического эпоса. А то, что эпос сочинён пропагандой, кинохроникой и собственной неуёмной фантазией его персонажей, — это уже деталь, которую историки замечают, а публика предпочитает игнорировать.
Кого из этого списка вы считаете действительно заслужившим свою славу — а кого, наоборот, несправедливо обошли молчанием? И есть ли среди «великих» ещё более переоценённые фигуры, которых здесь не упомянули?