Предощущение стиха
У настоящего поэта
Есть ощущение греха,
Что совершен когда-то, где-то…
Пусть совершен тот грех не им –
Себя считает он повинным,
Настолько с племенем земным
Он связан чувством пуповины.
И он по свету сам не свой
Бежит от славы и восторга
Всегда с повинной головой,
Но только поднятой высоко.
(Е.Евтушенко. Посвящение Владимиру Корнилову)
Анна Ахматова считала Владимира Корнилова одним из самых талантливых и одаренных поэтов-современников - наряду с Арсением Тарковским и Давидом Самойловым: «Яркий гибкий стих, талант точной и выразительной обрисовки современных характеров, настойчивые и плодотворные поиски путей освоения современной разговорной речи». Корней Чуковский отмечал впечатляющую подлинность каждого слова его стихов.
По возрасту Владимир Корнилов не мог быть причислен к поколению поэтов-фронтовиков, близких ему по смыслу и совести, но по праву стал одним из духовных учителей поэтов-шестидесятников, вектором правды и нравственного максимализма. Первые стихи Корнилова появились в печати в 1953 году - яркие, звонкие, молодые; последние в 2001 - трагические, пронзительные, обнаженные, как дерево без коры. Он всегда шёл по собственному пути, тяжёлому, часто непосильному, не вписываясь ни в одну эпоху - оттепели, стабильности, застоя, перестройки, не оглядываясь на конъюнктурные запросы.
Поэт Олег Чухонцев сказал о Корнилове: «Мне кажется, в каком-то смысле он должен был стать чуть ли не главным поэтом оттепельного призыва. Но — задержался в своем общественном проявлении в силу того, что трудно было напечатать это. И последующая цепь замалчиваний, трудностей с цензурным прохождением текстов сделала его судьбу такой, какой мы ее знаем».
Владимир Корнилов родился в Днепропетровске, в обычной трудовой семье инженеров-строителей, после войны поступил в Московский Литературный институт, откуда был трижды изгнан за прогулы и за «идейно-порочные» стихи. Тут бы и задуматься о собственной судьбе, попытаться встроиться в систему, подчиниться общепринятым правилам. Но нет. Компромиссов Корнилов не допускал, верил, что поэты должны придерживаться некоего неписанного кодекса, высказываться о наболевшем полностью, без прикрас и метафоричности. «Смысл и честь России – лирика» - это не пафосные и ни о чём не говорящие слова с высоких трибун, это единственное правило жизни русского поэта Владимира Корнилова.
Популярным Корнилов стал в 1961 году, с выходом альманаха «Тарусские страницы». Под одной обложкой были собраны стихи и проза Марины Цветаевой, Николая Заболоцкого, Евгения Винокурова, Булата Окуджавы, Константина Паустовского, Наума Коржавина. Повесть в стихах «Шофёр» Владимира Корнилова на фоне мэтров не потерялась, её заметили, оценив по достоинству. Сборник вскоре запретили - в докладной записке в ЦК КПСС наравне с прочими «просчётами» отметили идейный срыв Владимира Корнилова: «Целина показана как место для неудачников, людей, которым не повезло в жизни. Отдельные главы поэмы, в которых описывается жизнь страны, содержат политически ошибочные и клеветнические утверждения. Автор явно противопоставляет “начальство” народу, считает, что в распределении материальных благ в стране отсутствует справедливость».
В 1966 году Корнилов без доли сомнения подписывает письмо в защиту Даниэля и Синявского, затем ещё целую обойму писем – против исключения из Союза писателей Чуковской и Войновича, против депортации Солженицына, в защиту академика Сахарова. Естественно, печатать в СССР перестают и его самого - как ярого диссидента; за публикации в зарубежных изданиях исключают из Союза писателей, уже напечатанные книги изымают из библиотек и книжных магазинов. Клеймо тунеядца - что могло быть страшнее для поэта? Пожалуй, только полное забвение… Корнилов стал частым гостем в местном отделении милиции, где ему «по-дружески» советовали уехать: «Все люди вашей судьбы уезжают».
Но Владимир Корнилов вопрос с эмиграцией для себя решил однозначно:
И не слышу ваших коней,
Стука рельс, самолетного лая.
На своей земле околей…
Потихоньку околеваю.
Не околел, выдержал и «скорбь изгойства» и жуткое одиночество, с надеждой встретил Горбачевскую перестройку, быстро разуверившись в её посулах и обещаниях. Одним из самых тяжких разочарований стала явная неготовность к свободе, которую так долго ждал:
Не готов я к свободе –
По своей ли вине?
Ведь свободы в заводе
Не бывало при мне.
Океаны тут пота,
Гималаи труда!
Да она ж несвободы
Тяжелее куда.
Я ведь ждал её тоже
Столько долгих годов,
Ждал до боли, до дрожи,
А пришла – не готов.
Наступила новая эпоха, безжалостная и прагматичная. Найдётся ли в ней место поэзии? В одном из последних интервью Владимир Николаевич сказал:
«В мире вообще заметно ослабление эмоциональности, словно люди стали меньше грустить, радоваться, страдать, переживать и сопереживать – и куда больше считать и рассчитывать. Видимо, это напрямую связано с тем, что жизнь стала многосложнее, а люди – незащищённее. Приходится всё время быть настороже. И, как следствие, жить больше головой, чем сердцем. И стихи читают всё меньше и меньше…».
Евгений Евтушенко, всегда с уважением относившийся к своему коллеге и другу, и, наверное, понимавший его лучше многих, сказал о Владимире Корнилове следующее:
«Володя принадлежал к самым лучшим людям в истории литературы, которыми движут два чувства: стыд и любовь. Стыд за всё отвратительное в мире, стыд иногда за очень хороших людей, которые не выдерживают различных заманчивых соблазнов, попадаются на них, и сами не замечают, что становятся совершенно другими. Я знал Володю давно, наверное, полвека, начиная со сталинского времени. И о чём бы мы ни говорили, поражала его обнажённая исповедальность. Это тоже огромное мужество. Он так же это делал, как дышал, как писал стихи. У него не было границы между словом и делом, поступком и мышлением. Он всегда был примером, для многих непостижимым, который не позволял многим стать хуже. Я ему благодарен на всю жизнь и как поэту, и как нравственному учителю. Я уверен, что найдётся человек, который напишет о нём замечательную книгу».
Анне Ахматовой
Ваши строки невесёлые,
Как российская тщета,
Но отчаянно высокие,
Как молитва и мечта,
Отмывали душу дочиста,
Уводя от суеты
Благородством одиночества
И величием беды.
Потому-то в первой юности,
Только-только их прочёл –
Вслед, не думая об участи,
Заколдованный пошёл.
Век дороги не прокладывал,
Не проглядывалась мгла.
Бога не было. Ахматова
На земле тогда была.
1961
Гумилёв
Три недели мытарились,
Что ни день, то допрос...
И ни врач, ни нотариус,
Напоследок – матрос.
Он вошёл чёрным парусом,
Уведёт в никуда...
Вон болтается маузер
Поперёк живота.
Революции с «гидрою»
Толку нянчиться нет.
И работа нехитрая,
Если схвачен поэт.
...Не отвёл ты напраслину,
Словно знал наперёд:
Будет год – руки за спину
Флотский тоже пойдёт,
И запишут в изменники
Вскорости кого хошь,
И с лихвой современники
Страх узнают и дрожь.
...Вроде пулям не кланялись,
Но зато наобум
Распинались и каялись
На голгофах трибун.
И спивались, изверившись,
И не вывез авось...
И стрелялись, и вешались,
А тебе не пришлось.
Царскосельскому Киплингу
Пофартило сберечь
Офицерскую выправку
И надменную речь.
...Ни болезни, ни старости,
Ни измены себе
Не изведал и в августе,
В двадцать первом,
к стене
Встал, холодной испарины
Не стирая с чела.
От позора избавленный
Петроградской ЧК.
1967
Долголетие
В этом веке я не помру.
Так ли, этак – упрямо, тупо
Дотащусь, но зато ему
Своего не подсуну трупа.
Двадцать первый – насквозь чужой,
С крематорием чем-то схожий...
Не приемля его душой,
Подарю ему кости с кожей.
От недоли хоть волком вой,
Только всё-таки жить охота.
Потому доползти позволь
До две тыщи первого года.
Мне бессмертье не по плечу,
Потому и шепчу с надсадом:
– Пожалей меня – не хочу,
Не могу помирать в двадцатом.
Выдай крови и выдай сил,
Долголетия выдай, Донор!..
Всё равно я всё упустил,
Всё равно молодым не помер.
1973
Достаётся, наверно, непросто…
Достаётся, наверно, непросто
С болью горькой, острей, чем зубной,
Это высшее в мире геройство
Быть собой и остаться собой.
Устоять средь потока и ветра,
Не рыдать, что скисают друзья,
И не славить, где ругань запретна,
Не ругать там, где славить нельзя.
Потому в обыденщине душной,
Где слиняли и ангел и чёрт,
Я был счастлив и горд нашей дружбой,
Убежденьями вашими твёрд.
И хотелось мне больше покоя,
Больше славы в огромной стране,
Чтобы кто-нибудь тоже такое
Мог потом написать обо мне.
1977
Безбожие
Стали истины ложны –
Что же делать старью?
Я последний безбожник
И на этом стою.
Если челюсти стисну,
Сбить меня не пустяк:
Чёрный хмель атеизма
И в крови, и в костях.
Чести-совести ради
Думал жить не греша –
Всё равно с благодатью
Разминулась душа.
Но стиха ни в какую
Не сменю на псалом
И своё докукую
На пределе земном.
...От основ непреложных
Отошли времена.
Я последний безбожник,
Не жалейте меня.
1986
Есенин
Слух пошёл: «Второй Некрасов!..»
Но брехня и чепуха...
Для статей и для рассказов
Этот не впрягал стиха.
Душу радовали кони,
И свиданки за селом,
И лукавые гармони,
И гармония во всём.
Правда, пил средь обормотов,
Но зато в работе всей
Нету стёртых оборотов,
Тягомотин и соплей.
Что ему журналов травля?
Сын задавленных крестьян
Барина из Ярославля
Победил по всем статьям.
Дар его был равен доле,
А стиху был равен пыл,
Знал он слово золотое
И сильней себя любил.
Жизнь отдавши за удачу,
Миру, городу, селу
Загодя шепнул: «Не плачу,
Не жалею, не зову...»
1987
Большие батальоны
Бог на стороне больших батальонов…
Вольтер
Они во всём едины,
Они не разделёны,
Они непобедимы,
Большие батальоны.
Они идут, большие,
Всех шире и всех дальше,
Не сбившись, не сфальшивя:
У силы нету фальши.
Хоть сила немудрёна,
За нею власть и право.
Большие батальоны
Всевышнему по нраву.
И обретает имя
В их грохоте эпоха,
И хорошо быть с ними,
И против них быть плохо.
Но всю любовь и веру
Всё ж отдал я не Богу,
А только офицеру,
Который шёл не в ногу.
1988
Ускорение
Точно в дубненском ускорителе,
Разнесли, разогнали дни…
Кто родители их, творители,
Разорители – кто они?
Шандарахнуты и шарахнуты
Порознь, вместе и все подряд,
Словно всюду ожили шахматы
И ведут себя, как хотят.
Словно вылезло всё, что выжило,
И немедля пошло вразнос…
Ни Ботвиннику и ни Фишеру
Ничего б тут не удалось.
Понимаем, что станет вскорости,
Но, однако, не знаем, как
Ну хотя бы у самой пропасти
Перейти на нормальный шаг.
1990
Считали: всё дело в строе…
Считали: всё дело в строе,
И переменили строй,
И стали беднее втрое
И злее, само собой.
Считали: всё дело в цели,
И хоть изменили цель,
Она, как была доселе,
За тридевять земель.
Считали: всё дело в средствах,
Когда же дошло до средств,
Прибавилось повсеместно
Мошенничества и зверств.
Меняли шило на мыло
И собственность на права,
А необходимо было
Себя поменять сперва.
1993
Поздняя осень
Осень поздняя, что ты такое?
Не постигну твоё раздвоенье:
То уносишь ты сон, беспокоя,
То даруешь умиротворенье.
Осень поздняя – время позора,
Не косы, а заржавленной бритвы,
Не хозяина, а мародёра,
Что оставил пейзаж после битвы.
И хотя небеса не синее,
Но простора и воздуха много,
Оттого-то и веришь сильнее
Поздней осенью в Господа Бога.
Поздней осенью – хворь и усталость,
И рассветы, как полночи, серы...
Поздней осенью вряд ли осталось
Что-нибудь, кроме смерти и веры.
1999
Попытка гимна
Ни в победе, ни в насилье,
Ни в отмщенье, ни в борьбе –
Мощь твоя, моя Россия,
Лишь в одной любви к тебе.
И какой бы ни грузили
Самой скверною судьбой,
Помни, не забудь, Россия,
Жизнь отнюдь не вечный бой.
На вершине ли, в трясине,
Радуясь или скорбя,
Ты живи для нас, Россия,
Что мы стоим без тебя?
2000
Кривая
До свиданья! До лучших времён –
Не скажу, ибо лучше не будет,
И поклясться могу, умудрён,
Будут лучшие – нас позабудут.
Жизнь для будущего – ерунда,
И для нынешнего – не сахар.
Потому – т о ещё никогда
Я не квохтал над ним и не охал.
Не хитрил, не химичил, себя
Прямо с кожей от благ отрывая,
И меня, всё равно как судьба,
Всякий раз вывозила кривая.
2001
Эпоха
Не различу, прекрасна ли, убога,
Не разберу, слаба или сильна,
Да только это не моя эпоха
И это вовсе не моя страна.
Та и другая будто неживая,
Куда живей кладбищенский покой,
С того и оставаться не желаю
В другой эпохе и в стране другой...
2001
Ваганьково
Хотелось бы мне на Ваганьково.
Там юность шумела моя…
Но ежели места вакантного
Не будет, то всюду земля…
Запри меня в ящик из дерева,
Найми грузовое такси
И вывези, выгрузи где-нибудь,
Названья села не спроси.
Пусть буду я там без надгробия,
Как житель чужого угла,
Чтоб ярость былая, недобрая
Колючей травой проросла.
Везде истлевать одинаково.
Давай поскорей зарывай…
… А всё ж веселее Ваганьково,
Там тренькает рядом трамвай.
2001
Глазами клоуна
Усесться б на поребрике
Да расчехлить гитару,
Но нету слуха-голоса,
С того и не пою.
На рифмы и на реплики
Меня едва хватало,
А нынче лишь для хосписа
Готовят жизнь мою.
Куда ушла гармония –
Навряд ли кто ответит,
Но всё ж куда-то канула –
Не соберёшь концы.
Ласкали, как ладонями,
Меня любовь и ветер,
А нынче держат ампулы
Да с морфием шприцы.
Запел бы – нету голоса...
И слабым стал преслабым,
И знать уже не ведаю,
Что встречу впереди.
Но только вместо хосписа,
Наркотиков и ампул
С негромкою победою
Позвольте мне уйти.
2001