Вспомните свою реакцию, когда слышите что-то вроде: «Все, что вы сделали до этого - забудьте. Нужно переделать по-другому». Раздражает же, верно? Вы спорите, возражаете, отстаиваете то, что и так отлично работает.
Хочу сказать, первая реакция редко бывает радостной. А готовность отказаться от того, что уже сделано совсем не умиляет.
Абсолютно также срабатывает когда перед вами умный человек. Даже когда он признанный ученый.
Вернее: особенно, когда он ученый.
Потому что ученый творит не сам с собой. У него есть научная школа, кафедра, метод, учебники, авторитеты, годы работы и десятки статей, написанных внутри прежней картины мира.
И когда появляется новое открытие, оно порой выглядит не как подарок судьбы, а как обвинение: «Вы долго смотрели не туда».
Вот почему некоторые великие идеи признают не сразу. Иногда через 20 лет. Иногда через 30. А иногда только тогда, когда сменится целое поколение исследователей.
Психология ученых: почему ум защищает привычную картину мира
Начнем с простой вещи. Человеческая психика не работает как идеально чистая лабораторная колба. Мы все подвержены когнитивным искажениям, то есть систематическим ошибкам мышления.
НИУ ВШЭ в описании проекта о когнитивных искажениях указывает - выбор, какой информации доверять, почти всегда находится под влиянием искажений.
Очень частое искажение - предвзятость подтверждения (confirmation bias). Это когда человек легче доверяет сообщениям, которые согласуются с его убеждениями. Не противоречат им.
Рекламное: «Я же говорила!» - примерно об этом.
А, забыл сказать: есть еще когнитивный диссонанс.
Если совсем просто, это внутреннее напряжение, когда две мысли плохо уживаются в одной голове.
Например: «я хороший врач, спасающий жизни» и «мои руки переносят смертельную инфекцию».
APA Dictionary определяет когнитивный диссонанс как неприятное психологическое состояние, возникающее из-за несоответствия между элементами когнитивной системы.
Строго говоря, диссонанс проявляется по-разному. Он может возникать между фактом и теорией, между поступком и ценностью, между профессиональной ролью и новым выводом. Масла в огонь подливают другие когнитивные искажения: предвзятость подтверждения, эффект авторитета, инерция привычного объяснения.
В общем, вы поняли к чему я клоню.
Ученые - обычные люди. И ничто человеческое большим умам не чуждо.
Ученый сопротивляется не новой идее как таковой. Он сопротивляется цене ее признания. И, надо сказать, порой цена оказывается слишком высокой.
Земмельвейс: открытие, которое врачи считали обвинением
Игнац Земмельвейс работал в Венской больнице в середине XIX века. Там было два акушерских отделения.
В первом рожениц принимали врачи и студенты, которые также работали в прозекторской и занимались вскрытиями.
В другом работали акушерки, которые ничего не делали за пределами отделения.
В первом отделении смертность женщин от родильной горячки составляла 20 - 30 %, а в отделении, где роды принимали акушерки - редко превышала 4%.
Земмельвейс начал искать причину и заметил страшную связь: врачи могли идти от трупов к роженицам без обработки рук.
Только не надо говорить: «Фи, как негигиенично!» Тогда, в 1840-х, еще не было полноценной микробной теории. Никто не говорил привычным нам языком бактерий и антисептиков.
Но Земмельвейс имел смелость предположить, что врачи переносят некие «трупные частицы», благодаря чему родильная горячка выглядит как эпидемия.
В 1847 году он ввел обязательное мытье рук раствором хлорной извести перед осмотром пациенток. Результат был разительным: по данным обзора в Infectious Diseases and Clinical Microbiology, материнская смертность упала примерно до 0,86% за несколько месяцев.
Казалось бы, после такого результата больница должна была поставить ему памятник еще при жизни.
Но случилось обратное.
Вывод Земмельвейса бил достоинство врачей в самое больное место. Получалось, что люди, считавшие себя спасителями жизней, сами становились переносчиками смерти. Вот где самый настоящий когнитивный диссонанс!
Понимаете, что произошло? Ученый предложил не просто научную гипотезу. Новую гипотезу и предлагаемую методику восприняли как удар по профессиональной самооценке.
Идеи Земмельвейса встретили скепсис и враждебность. Практически травлю.
Отстаивать свои позиции ему мешало и практически полное отсутствие микробной теории. Не было такой медицинской нормы.
Да и особенности характера сыграли с ним злую шутку. Он был резким, он плохо умел дипломатично аргументировать мысли.
Из-за сопротивления научного сообщества у Земмельвейса случился нервный срыв и развилась депрессия. В 1865 году Земмельвейса (ему было 47 лет) без его согласия, обманом госпитализировали в психиатрическую лечебницу. Там через две недели он умер от побоев, нанесенных ему сотрудниками клиники.
А признание его работы пришло уже после смерти, особенно после микробиологических трудов Луи Пастера и внедрения антисептических методов Джозефом Листером.
Барбара Мак-Клинток: когда геном оказался живее учебника
Вторая история на первый взгляд спокойнее. Но по человеческому напряжению - не слабее.
Барбара Мак-Клинток изучала кукурузу. Не звучит как сюжет для драмы, согласен. Но именно в пятнистых зернах кукурузы она увидела кое-что, что совершенно не укладывалось в привычную генетик. Оказалось, что некоторые элементы генома могут менять положение и влиять на работу соседних генов.
Сегодня в науке их называют мобильными генетическими элементами.
Нобелевский комитет в 1983 году присудил Мак-Клинток премию по физиологии и медицине за их открытие и отдельно подчеркнул: она сделала это более чем за 30 лет до награждения, еще до того, как были известны структура двойной спирали ДНК и генетический код.
Представляете, насколько она опередила время? На целых 30 лет!
Но почему же столь прогрессивное открытие не признали сразу?
Да потому, что открытие пришло раньше языка, которым его можно было нормально объяснить. Геном тогда часто представляли как более стабильную инструкцию.
А Мак-Клинток говорила: в этой инструкции есть элементы, которые могут перемещаться и включать или выключать соседние участки.
Для биологии того времени это звучало почти так, будто в библиотеке книги сами обмениваются страницами, да еще и перелистывают их.
В нобелевском пресс-релизе отмечено: ее результаты не привлекли внимания современников, в том числе потому, что были опубликованы в не самых широко читаемых материалах, а сама она далеко опередила развитие других областей генетики.
Как она это переживала? Трудно. Но надо отдать должное - не как человек, который бросает лабораторию и хлопает дверью.
Она вела себя как ученый, уходящий глубже в собственную работу.
Мак-Клинток описывают как застенчивую, хорошего специалиста равнодушного к карьеризму, но при этом хорошо понимающего значение сделанного. Она так и осталась человеком, для которого исследование было важнее внешней игры в признание.
Иногда открытие опережает не только коллег. Оно опережает приборы, язык и воображение эпохи. И пылится на полках, пока время не догонит его.
Helicobacter pylori: бактерия, в которую не хотели верить
Третья история ближе к нашему времени. И она хорошо показывает, что сопротивление новому, это не только дремучие века.
И я уверен, словосочетание хеликобактер пилори (helicobacter pylori) - у вас на слуху. В телевизоре часто его произносят. Но раньше…
Долгое время язву желудка объясняли кислотностью, стрессом, образом жизни. Модель была понятная, удобная, встроенная в лечение.
А потом Робин Уоррен и Барри Маршалл сказали: ключевую роль играет бактерия Helicobacter pylori.
Российская статья Д. С. Бордина, М. И. Шенгелии, В. А. Ивановой и И. Н. Войнована в «Терапевтическом архиве» напоминает: спиралевидные бактерии в желудке замечали и раньше, но их считали загрязнением, а свидетельства их жизнедеятельности игнорировали.
Считалось, что в соляной кислоте (а кислая среда желудка - это именно солянка) никакой микроорганизм нормально жить не может.
Уоррен практически в одиночку два года изучал бактерию, пока коллеги относились к его работе скептически и не хотели сотрудничать.
Чуть позже к нему присоединился молодой врач Барри Маршалл.
В 1982 году ученым удалось вырастить бактерию, а в 1984 году Маршалл пошел на знаменитый опыт самозаражения: выпил культуру микроорганизма, после чего у него развилось воспаление желудка, подтвержденное эндоскопией и биопсией.
Врачи искали «пожар» в кислоте и стрессе, а оказалось, что «в доме» живет поджигатель.
В 2005 году Маршалл и Уоррен получили Нобелевскую премию.
Нобелевский сайт формулирует вклад просто: они показали, что язвы желудка чаще всего связаны с бактериальной инфекцией, а лечение антибиотиками изменило судьбу болезни, которая раньше считалась хронической.
Здесь задержка признания была не вековой, но все равно тяжелой: от начала работ в 1982 году до Нобелевской премии прошло 23 года.
Согласен, для науки это не вечность. А вот для пациентов, которых можно было лечить иначе, - очень много.
Почему «через 20 лет» не всегда ровно через 20
Число 20 в такой теме, конечно, не секундомер. У Земмельвейса признание пришло уже после смерти. У Мак-Клинток прошло более трех десятилетий. У Маршалла и Уоррена, чуть больше 20 лет.
Но общий механизм похож.
Сначала новое открытие кажется слишком неудобным. Потом его пытаются встроить в старую картину. Потом старые объяснения начинают трещать. Потом появляются новые методы, новые поколения, новые данные.
И только после этого вчерашняя странность становится нормой учебника.
Это не значит, что любое отвергнутое открытие гениально. Большинство странных идей действительно не выдерживают проверки. Наука обязана быть недоверчивой.
Проблема начинается там, где недоверие защищает не качество доказательств, а спокойствие привычного мира.
Маленькая слабость великих умов
Я бы не стал делать из этих историй прямолинейный вывод, мол, ученые такие же упрямые, как все. Это правда, но слишком примитивно.
Суть глубже. Причина слабости в сильной основе. Хороший ученый годами строит в голове некую «карту реальности». Он знает, что именно работает, какие факты надежны, каким методам можно доверять. Без такой карты, называемой парадигмой, наука невозможна.
- Но когда появляется кто-то вроде Земмельвейса и говорит: «парадигма смертельно ошибается» - психика защищается.
- Когда Мак-Клинток показывает подвижный геном - старая «карта» генетики не хочет сразу расширяться.
- Когда Уоррен и Маршалл находят бактерию в желудке, привычная парадигма еще долго рисует кислоту и стресс как главных виновников.
Но надо отдать должное науке - она умеет исправляться. В этом ее сила. Только она исправляется не мгновенно, потому что ее делают люди. Умные, обученные, честные, амбициозные, уставшие, иногда самолюбивые, иногда одинокие. Но люди.
И каждый раз новый факт проходит не только через приборы, подсчеты, статистику. Он пропускается через человеческую психику. Которая сдерживает слишком смелые решения, слишком дерзкие проекты, слишком рискованные замыслы.
Даже не знаю, что опаснее для науки: чрезмерный скепсис, который тормозит большие открытия, или чрезмерная доверчивость, которая слишком быстро принимает красивую новую идею. Что думаете по этому поводу?