— Мам, ну как ты тут? — Анна поставила сумки на пол прямо у порога, не дожидаясь, когда мать доберется до двери. Замок открывался долго. Сначала щелчок, потом второй, потом долгая возня с цепочкой. Анна уже знала этот ритуал наизусть.
— Да вот, ничего, хожу помаленьку. — Елена Петровна стояла в дверях в старом байковом халате, с опорой на стену. Тапочки стоптанные, пятка торчит. — Заходи, чего стоишь.
Анна зашла. В квартире пахло так, как пахнет во всех квартирах одиноких немолодых людей: лекарства, нафталин и что-то еще, неопределимое, тяжелое. Март за окном был грязный, мокрый, и свет в маленьком коридоре казался особенно желтым и тусклым.
— Я продуктов привезла. Куриная грудка, гречка, масло сливочное, хлеб. — Анна уже несла сумки на кухню, голос у нее был привычно деловой. — Молоко взяла нежирное, как ты просила. И творог.
— Ну зачем столько, — сказала мать за ее спиной, но без настоящего сопротивления. Это тоже был ритуал.
Анна открыла холодильник и остановилась.
В холодильнике было почти пусто. Пачка маргарина, початая. Кефир с датой, которая кончилась три дня назад. Три яйца. И в самом углу, на нижней полке, завернутая в пакет курица. Та самая, которую Анна привезла на прошлой неделе. Нетронутая.
— Мам, ты курицу не ела?
— Да я как-то не собралась.
— Как не собралась? — Анна обернулась. — Я привезла ее в прошлый четверг. Сегодня что, вторник уже. Шесть дней.
— Ну и что. Варить лень было.
— Лень? — Анна уже смотрела на плиту. На плите стояла кастрюля. Она приоткрыла крышку. Внутри была овсянка. Обычная овсянка, сваренная на воде, без масла, уже остывшая.
— Ты что, одной овсянкой питаешься?
— Ну, быстро и просто. Что тут такого.
— Мама. — Анна закрыла крышку. Поставила руки на плиту, подержала так секунду. — Мам, где деньги? Я тебе в начале месяца тысячу рублей в руки давала, плюс пенсия у тебя должна была прийти шестого. Сегодня уже двенадцатое. Ты на что живешь?
Молчание.
— Мам.
— Ну... Ирочка взяла.
Анна не сразу поняла. Потом поняла и всё равно переспросила, потому что хотела ошибиться.
— Кто взял?
— Ирочка. Ну, внучка. Она сказала, временно. Что у нее там что-то с деньгами, запуск этот ее, салон. Говорит, через месяц отдаст. С первой прибыли.
— Она взяла твою пенсию.
— Ну не всю. Карточку взяла, сказала, что так удобнее, что у меня мошенники могут через телефон снять, а она сохранит.
— Карточку? — Анна почувствовала, как у нее в груди что-то сжалось, медленно и плотно, как мокрое полотенце, которое выкручивают. — Она взяла твою банковскую карту?
— Ну да. Саму карточку. Сказала, что снимет и сохранит для меня, и когда надо, привезет деньги.
— И привезла?
— Ну... пока нет. Но она же говорит, что скоро. У них там с подругой дела, открываются.
Анна молчала. Она смотрела на мать, на этот байковый халат, на стоптанные тапочки, на кастрюлю с овсянкой. За окном капало с карниза. Одна капля, потом вторая, потом промежуток.
— Когда она взяла карту?
— Ну, она приезжала... числа третьего, наверное. Или четвертого.
— Неделю назад.
— Ну да.
— И ты ей отдала карту. Просто так.
— Ну она же внучка, Аня. Она не чужая.
Анна открыла нижний ящик стола, куда мать обычно складывала бумаги. Квитанции, рецепты, старые открытки. Банковской карты там не было. Она проверила на холодильнике, под холодильником не было магнитика с карточкой, как это бывает у некоторых. Проверила в шкафу, в коридоре на полке. Нет.
— Мам, сколько было на карте, когда ты ее отдала?
— Ну... пенсия пришла шестого. Семнадцать тысяч четыреста. Там еще с прошлого оставалось немного, рублей восемьсот.
— То есть восемнадцать тысяч она сняла.
— Ну... наверное. Я не знаю, сколько там было точно.
— Мама. — Анна закрыла ящик. Выпрямилась. Посмотрела на мать очень прямо, и мать чуть отвела глаза. — Ты понимаешь, что у тебя нет денег совсем? Что ты ешь овсянку на воде?
— Ну, Аня, не надо так. Она отдаст. Она же не чужая.
— Ты уже сказала, что не чужая.
— Ну и что.
— Ничего. — Анна достала кошелек, отсчитала три тысячи, положила под солонку на столе. — Вот. Это пока. Я еще привезу. Значит, сейчас разберем продукты, я поставлю тебе курицу вариться, ты поешь нормально. Хорошо?
— Ладно, — сказала мать тихо.
— И еще. — Анна не двигалась с места. — Если Ирина позвонит, ты скажи ей, что я была. Скажи, что я знаю про карту.
Елена Петровна посмотрела на дочь с чем-то похожим на испуг.
— Аня, только не ругайтесь. Она же молодая, у нее дела.
— Мам. Я не буду ругаться. Просто скажи ей, что я знаю.
Она разобрала продукты, промыла курицу под краном, поставила кастрюлю с водой. Пока вода грелась, вымыла посуду, которая стояла в раковине. Протерла плиту. Передвинула на холодильнике бумажку с телефонами врачей, которая всегда отклеивалась в одном углу. Мать сидела на табуретке и смотрела на нее молча.
— Ты хоть таблетки пьешь? — спросила Анна.
— Пью.
— Все?
— Ну, которые важные.
— Мам. Тебе какие важные, а какие нет, говорил кто?
— Ну, Аня, давление вот это, для сердца. А то, что для суставов, ну, оно дорогое, я пока не покупала.
— Сколько стоит?
— Да восемьсот рублей упаковка. Ерунда.
— Для тебя сейчас восемьсот рублей не ерунда. — Анна выключила воду, вытерла руки о полотенце. — Завтра купи. Под солонкой деньги, я сказала.
— Куплю, куплю.
Анна досмотрела, как закипает бульон, убавила огонь, засолила, положила морковину и луковицу. Объяснила матери, что через сорок минут вынуть, потом можно добавить гречку, если хочет суп. Мать кивала и смотрела виновато, хотя виновата была не она.
В дверях Анна остановилась.
— Мам, скажи мне одно. Она хоть позвонила тебе после того, как взяла?
— Ну... написала. По телефону, через сообщение. Написала, что всё хорошо, что скоро будет результат.
— Результат, — повторила Анна.
— Ну, она так говорит. У них там свой язык.
— Угу. — Анна застегнула куртку. — Я позвоню вечером, проверю, поела ли ты.
— Ладно, ладно, — сказала мать, и в голосе ее было облегчение оттого, что разговор закончился.
Анна вышла на лестничную клетку. Здесь пахло краской и чем-то сырым, как всегда пахнет в старых хрущевках в межсезонье. Она стояла у лифта и смотрела на кнопку с облезшей цифрой «1». Кнопка не была нажата. Анна нажала ее, и лифт загудел где-то вверху.
Восемнадцать тысяч. Пенсия Елены Петровны, инвалида второй группы, которая варит себе овсянку на воде и не покупает таблетки, потому что «дорогие». Восемнадцать тысяч рублей, которые лежат сейчас, скорее всего, в кармане Ирины. Или уже нет. Скорее всего, уже нет.
Лифт пришел. Двери открылись. Анна вошла, нажала «1» и поехала вниз.
На улице шел мелкий мартовский дождь, больше похожий на холодную морось. Под ногами хлюпала серая каша из снега и грязи. Анна шла к автобусной остановке и думала о том, что надо купить матери эти таблетки для суставов и не забыть позвонить вечером. Про Ирину она пока не думала. Не потому что ей было всё равно. А потому что пока не знала, что именно с этим делать.
Анна приехала домой в начале шестого. Дверь открылась легко, значит, Ирина была дома. Она всегда закрывала на один замок, когда была дома, и на два, когда уходила. Анна не стала снимать куртку в прихожей. Прошла прямо на кухню.
Ирина сидела за кухонным столом с открытой коробкой суши. На столе стоял стакан с зеленым чаем из той дорогой коробки, которую Анна два месяца назад купила себе в подарок ко дню рождения и только два раза заваривала. Ирина держала палочки в одной руке и смотрела в экран смартфона. На ней был новый спортивный костюм, серый, дорогой на вид.
— Привет, — сказала Анна.
— М, — сказала Ирина, не отрывая взгляда от экрана.
Анна сняла куртку, повесила в прихожей, вернулась на кухню. Взяла чайник, наполнила. Поставила на плиту. Всё это медленно, без торопливости.
— Ир. Мне надо с тобой поговорить.
— Угу.
— Я была у бабушки.
Пауза. Ирина взяла еще один ролл, не спеша прожевала.
— Ну и как она?
— Плохо.
— Почему плохо? Она болеет?
— Ир, она ест овсянку на воде. В холодильнике три яйца и просроченный кефир. Таблетки не покупает, потому что дорого. Ты взяла ее карту.
Пауза была другой. Ирина наконец опустила телефон. Посмотрела на мать спокойно, даже немного оценивающе.
— Она рассказала.
— Да. Рассказала.
— Мам, это не то, что ты думаешь. Это временно. У нас с Катей кассовый разрыв, мы просто попросили бабушку поддержать нас на старте. Это нормальная практика.
— Кассовый разрыв, — повторила Анна. — Ира, ты взяла восемнадцать тысяч у пенсионерки-инвалида.
— Я взяла в долг. Я верну. Откуда такая драма?
— Это не драма. Это факт. Она сидит без еды.
— Мам, перестань. Она же не умирает. У нее есть продукты, которые ты привозишь.
— Курицу, которую я привезла в прошлый четверг, она не тронула. Ела одну овсянку на воде.
— Ну, бабушке вообще много не надо.
Анна посмотрела на дочь. Ирина смотрела назад, без вины, без смущения. Просто смотрела, как смотрят на препятствие, которое надо объехать.
— Верни карту, — сказала Анна.
— Мам, я верну деньги, как только будет первая выручка. Нам буквально осталось неделю дотерпеть, мы заканчиваем ремонт.
— Верни карту, — повторила Анна. — Не деньги, хотя и их тоже. Сначала карту.
— Мам. — Ирина отложила палочки. — Я понимаю, что ты хочешь меня поддеть. Но я взрослый человек, у меня бизнес, у меня обязательства перед партнером. Бабушка мне помогает, добровольно.
— Добровольно.
— Да. Она сама дала.
— Ирина, она в свои семьдесят четыре года живет на восемнадцать тысяч в месяц. Это ее единственные деньги. Она не может тебе «добровольно» дать свою пенсию, не понимая, что тогда ей нечего есть.
— Она понимала. Мы разговаривали.
— И ты всё равно взяла.
Ирина вздохнула. Это был вздох терпеливого человека, которому объясняют прописную истину.
— Мам. Я знаю, что ты привыкла жить в парадигме, где каждая копейка на счету. Это понятно, это твой опыт. Но бизнес работает по другому принципу. Здесь есть период, когда ты сначала тратишь, а потом получаешь. Это инвестиции в будущее. И это будущее, между прочим, выгодно всей семье.
— Нашей семье выгодно, чтобы бабушка ела нормально.
— Мам. — В голосе Ирины появилось что-то острое. — Ты постоянно апеллируешь к вине. Это манипуляция, вообще-то. Я взяла деньги в долг, я верну. Ты давишь на эмоции, вместо того чтобы поговорить конструктивно.
— Я говорю конструктивно, — сказала Анна. — Верни карту.
— У меня там сейчас ноль. Я не могу вернуть карту с нулем, это бессмысленно.
— Пусть с нулем. Верни карту.
— Мам, это нарушает мои личные границы. Ты требуешь от меня что-то в ультимативной форме, не учитывая мою ситуацию. Это неуважение.
— Твои личные границы, — сказала Анна медленно, — начинаются там, где заканчиваются чужие. А бабушка твои границы не нарушала. Она тебя кормила. Она тебе покупала подарки на день рождения, пока у нее были деньги. Она тебя любила.
— «Любила». — Ирина хмыкнула. — Мам, ты говоришь о ней как о прошлом времени.
— Нет. Я говорю о том, что ты сделала с ее настоящим.
Ирина закрыла коробку с суши. Аккуратно, ровно, будто это было важно.
— Я завтра скину бабушке деньги на хлеб и молоко. Тысячу рублей. И карту верну, как только будет возможность. Меня это устраивает. Тебя?
— Нет.
— Ну, тогда мне нечего добавить. — Ирина встала из-за стола, взяла коробку, прошла мимо матери в коридор. Остановилась. — Кстати, не пей мой чай. Я его купила на свои.
Анна не ответила. Она стояла у плиты и слышала, как Ирина идет к себе в комнату, как хлопает дверь, негромко, но с намерением.
Чайник закипел. Анна выключила плиту. Не стала заваривать ничего. Просто постояла в тишине кухни, где пахло имбирем от Ириных суши, и смотрела на чужую коробку с чаем, которую она купила себе два месяца назад и которая теперь, выходит, не ее.
Ночью она не спала плохо. Она просто лежала и думала, и думала с той механической безостановочностью, которая бывает ближе к утру, когда уже поздно засыпать и рано вставать. Она думала о матери на четвертом этаже хрущевки, о кастрюле с овсянкой. Она думала о Ирине, о ее спокойном голосе, о том, как та сказала «это нарушает мои личные границы», сидя с суши на деньги, которых у ее бабушки нет.
Утром Ирина ушла рано, ещё до того, как Анна встала. В коридоре остался запах дорогих духов и след от сапог на коврике. Анна сварила себе кашу, позвонила матери, убедилась, что та поела нормально, и поехала на работу.
На работе у нее была небольшая бухгалтерия в строительной фирме. Три человека в отделе, не считая ее. Работа была привычная, не интересная и не противная, просто работа, которую надо делать. Анна делала ее хорошо, без лишних разговоров.
В обед она написала Ирине в мессенджер. Просто написала: «Жду карту бабушки сегодня вечером».
Ирина прочитала сообщение, Анна видела это по синим галочкам. Не ответила.
Вечером Ирина пришла поздно, около десяти. Прошла мимо Анны, которая сидела с книгой в гостиной, кивнула, ушла к себе. Через стену слышался ее голос, она с кем-то говорила по телефону, веселый смех, отдельные фразы. Про «клиентскую базу», про «социальные сети», про «раскрутку».
Анна закрыла книгу. Страница шестьдесят четыре. Она перечитывала ее четыре раза и не могла сказать, о чем она.
На следующий день Анна работала из дома. Ирина ушла в половину девятого. Хлопнула дверь, шаги на лестнице, и всё. Анна посидела за компьютером минут сорок, проверила таблицы, ответила на письмо, и потом встала и пошла в комнату дочери.
Она и сама не знала точно, зачем идет. Искать карту, да. Но еще что-то другое, неоформленное.
В комнате Ирины было характерно: вещи дорогие и разбросанные. На стуле висел пиджак, который Анна не видела раньше, светло-бежевый. Судя по виду, не дешевый. На полу у кровати лежали новые кроссовки в коробке, коробка была открыта, одна кроссовка была на коврике, другая торчала из коробки. На туалетном столике стояли флаконы с косметикой, штук двенадцать, может, больше.
Анна начала аккуратно. Выдвинула ящик тумбочки. Проверила. Потом второй ящик. Потом поискала под подушкой, не потому что там логично держать карту, а просто. Карты не было.
На столе у дочери стоял планшет. Экран был темный, но не заблокированный. Анна увидела это, потому что когда задела рукой, экран сразу засветился. Мессенджер был открыт. Переписка с кем-то по имени Катя.
Анна хотела убрать руку. Она убрала руку. Но прочитала первую строчку, которая была видна без всякого намерения, просто потому что экран светился прямо перед ней.
Там было написано: «с маткой тоже вопрос решится, она же без меня тут не выживет, найдет себе мужика какого-нибудь или».
Анна прочитала это один раз. Потом взяла планшет. Это она помнила плохо. Она просто взяла его в руки, и всё.
Переписка была длинная. Анна читала ее с того места, которое было открыто, и листала назад. Несколько дней переписки, больше недели.
Катя писала: «ну когда уже всё стартанет, я жду».
Ирина отвечала: «скоро, вопрос только с финансированием. бабка дала карту, я сняла. там было восемнадцать с половиной, хватит на первый месяц аренды».
Катя: «а если твоя мать узнает».
Ирина: «ну и что. поорет и успокоится. она всегда так. главное, что бабка сама дала, здесь юридически чисто».
Потом, через несколько сообщений.
Ирина: «кать, я тебе скажу честно, я вот думаю. у бабки квартира в центре, хрущевка, но центр. я смотрела, однушки там сейчас по три восемьсот идут, по три девятьсот».
Катя: «ну».
Ирина: «ну и всё. она старая, одна, у нее здоровье плохое. я не говорю, что скоро. но в перспективе. плюс маткина квартира. у матки двушка, ремонт надо, но двушка в приличном районе, это еще четыре с чем-то».
Катя: «и что, ты хочешь подождать?»
Ирина: «я хочу понять расклад. у меня сейчас долг восемьдесят тысяч по займам, плюс то, что я назанимала у знакомых. если в перспективе два года, максимум три, реализовать вот это, я закрываю все долги, покупаю студию где-нибудь в теплой стране и уезжаю. и этот вонючий город больше никогда не вижу».
Катя: «а если матка раньше замуж выйдет или что».
Ирина: «мам в сорок семь? смешно. куда она выйдет. она сама себя давно похоронила, живет по инерции».
Катя: «ну, бывает. а с бабкой что, если она в больницу попадет или еще что-то».
Ирина: «ну, тогда раньше. слушай, я без цинизма. я просто смотрю на факты. они обе уже немолодые, здоровье не очень. если что, я сделаю всё по-человечески, скромно, без лишней помпы. мне не нужен пафос, мне нужно решить вопрос».
Потом было еще несколько сообщений о салоне, о поставщиках, о том, что «маник-педик это стабильный спрос». А потом Ирина написала: «в общем, пока живем. главное не суетиться. с маткой разберусь, она без меня не умеет, ей нужно о ком-то заботиться, это ее сценарий. буду давать ей эту возможность, пока мне выгодно».
Анна дочитала до этого места и остановилась.
Она не перечитывала. Она просто остановилась. Экран планшета через какое-то время погас сам. Анна положила планшет обратно на стол так же, как он лежал. Примерно так же.
Потом она вышла из комнаты. Прошла на кухню. Открыла кран с холодной водой и умылась, просто потому что руки надо было куда-то деть. Потом выключила кран. Взяла полотенце, вытерла лицо.
В голове у нее было тихо. Не гулко, не звонко, просто тихо, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Она это тихое замечала. Смотрела на него откуда-то изнутри.
Она не думала про «как она могла» или «почему» или «где я ошиблась». Этих мыслей не было. Была только переписка, строчка за строчкой, которую она уже не могла не знать.
Анна постояла на кухне минуты две. Потом пошла в прихожую. Взяла ключи. Открыла дверцу тумбочки. Там лежала бабушкина карта.
Она лежала в маленьком боковом кармане сумочки, которая стояла на полке в прихожей. Ирина, видимо, положила ее туда, не думая, что мать будет искать именно здесь.
Анна взяла карту. Посмотрела на нее. На карте было имя матери. Елена Петровна. Анна вернулась на кухню, открыла ящик, нашла ножницы.
Разрезала карту. Пополам, потом еще пополам. Четыре кусочка пластика с чипом и именем. Сложила их в карман.
Потом она вернулась в комнату к Ирине.
Она делала это методично, без торопливости. Нашла в кладовке большие черные мешки для мусора. Их было восемь штук в рулоне. Она оторвала шесть, по одному разложила на полу.
В первый мешок пошла одежда. Ирина покупала много одежды, больше, чем умещалось в шкаф. Часть висела в шкафу, часть лежала на стуле и на кресле, часть была стопкой на полке. Анна складывала аккуратно, не швыряла. Пиджак светло-бежевый. Три платья. Джинсы, четыре пары. Пуловер кремовый, дорогой. Кожаная куртка, которую Ирина купила в ноябре и которую Анна видела впервые.
В второй мешок пошла обувь. Кроссовки новые из коробки, сапоги, туфли с острыми носами, еще одни кроссовки, шлепки дорогие, летние, которые Ирина уже достала непонятно зачем в марте.
В третий мешок. Косметика, флаконы, коробочки. Сумка итальянского бренда. Маленькая сумочка через плечо, тоже явно не дешевая. Кошелек с монограммой.
В четвертый мешок. Смартфон Анна не взяла, это было Иринино, купленное давно. Но планшет, который лежал на столе, тоже был куплен недавно, Анна помнила, что Ирина принесла его домой в декабре и сказала, что «нашла выгодную рассрочку». Планшет Анна положила в мешок. Туда же пошли наушники беспроводные, колонка маленькая, зарядные устройства от них.
В пятый мешок. Разное. Украшения дорогие, не всё, только то, что явно покупалось в последние месяцы. Несколько книг с закладками, которые Ирина, судя по всему, так и не дочитала. Еще что-то по мелочи.
Шестой мешок остался почти пустым. Анна не стала набивать его для объема.
Она завязала мешки. Вынесла их в коридор, поставила у двери. Пять мешков у двери, один чуть поодаль.
Потом вернулась к компьютеру. Закончила рабочий отчет. Ответила на еще одно письмо. Позвонила матери, поговорила о том, что надо купить лекарство для суставов, и договорилась, что привезет его в пятницу.
Ирина вернулась в половину восьмого.
Анна слышала, как та открывает дверь, слышала, как останавливается в прихожей. Долгая пауза. Потом шаги.
— Мама. Что это?
Анна вышла из гостиной. Ирина стояла в прихожей среди черных мешков. В одной руке держала ключи, в другой пакет с едой.
— Твои вещи, — сказала Анна.
— Зачем.
— Забирай.
— Куда — забирай? — Ирина посмотрела на мешки, потом на мать, потом снова на мешки. В голосе ее был не испуг, а что-то более настороженное. — Мама, что происходит?
— Я нашла бабушкину карту. В прихожей. В боковом кармане сумочки, которую ты там оставила. Вот. — Анна достала из кармана четыре куска пластика, положила на тумбочку. — Я ее разрезала, потому что она всё равно уже бесполезна. Новую карту бабушка получит через две недели, когда придет в банк с паспортом. Я с ней поеду.
Ирина смотрела на куски карты.
— Ты разрезала карту, — сказала она медленно.
— Да.
— Мама, ты понимаешь, что у меня там... что я через нее часть оплат проводила. Там... там могут быть списания.
— Списания с карты пенсионерки-инвалида, — сказала Анна. Без вопроса, без восклицания, просто сказала. — Да. Понимаю.
— Мама, у меня долг восемьдесят тысяч. Если я сейчас не буду гасить, придут коллекторы.
— Это твой долг.
— Это наша общая проблема, потому что они придут сюда!
— Ира. — Анна посмотрела на дочь. — Я читала твою переписку с Катей.
Ирина замерла.
Тишина была долгой. Пакет с едой в руке у Ирины чуть съехал, она перехватила его.
— Ты читала мою переписку.
— Планшет лежал открытым на столе. Я зашла искать карту.
— Это нарушение личного пространства.
— Возможно. — Анна не двигалась. — Ты писала про бабушкину квартиру. Про мою квартиру. Ты высчитывала, сколько это стоит. Ты написала, что если что случится, сделаешь всё скромно, без лишней помпы. Это был твой план на ближайшие два-три года.
— Это был черный юмор. — Голос у Ирины был ровный, но в нем появилась трещина, тонкая. — Мы с Катей так разговариваем. Это не всерьез.
— «Скромно, без лишней помпы», — повторила Анна. — «Мне не нужен пафос, мне нужно решить вопрос».
— Мам, это шутки!
— «Буду давать ей эту возможность, пока мне выгодно». Это тоже шутка?
Ирина молчала.
— Заберешь вещи или мне вызвать такси? — спросила Анна.
— Мама. — Ирина переступила с ноги на ногу. — Мама, ты же не серьезно. Куда я пойду? У меня нет денег на съем.
— Ты можешь позвонить Кате. Вы деловые партнеры.
— Катя живет с родителями! Там нет места!
— Это твой вопрос, Ира.
— Мама! — Голос у Ирины стал выше, с нотой, которую Анна слышала последний раз, когда Ирине было лет четырнадцать. — Мама, ну хорошо, пусть я написала глупость. Пусть. Но ты же не выгонишь меня из дома за переписку!
— Я не выгоняю тебя за переписку. Я прошу тебя уйти потому, что ты взяла деньги у человека, который живет на одну пенсию. Ты оставила ее без еды. Это одно. А то, что ты думаешь о нас с ней, это другое, отдельное. Но вместе это достаточно.
— Я думаю о вас нормально! Это было написано в момент стресса, я не имела в виду буквально!
— Ира.
— Что?
— Ключи.
— Что?
— Оставь ключи. На тумбочке.
Ирина смотрела на мать. Анна видела, что та думает, просчитывает, ищет правильный ход. Это было видно по тому, как двигаются ее глаза, как она прикусывает щеку изнутри.
— Мама, — сказала Ирина, другим тоном, тише. — Мам. Ну что я скажу людям? Что мать выгнала? Куда я...
— Позвони Кате. — Анна не двигалась. — Или другим подругам. Если нет места, сними комнату. Если не на что снять, найди подработку. Ты умная, образованная девочка с деловыми планами. Ты справишься.
— Ты говоришь это серьезно.
— Серьезно.
Долгая пауза. Ирина смотрела на мать с тем выражением, которое Анна не могла прочитать до конца. Не обида, не настоящая обида. Что-то похожее на непонимание, как у человека, который ошибся в расчете.
— Ключи, — сказала Анна.
Ирина положила ключи на тумбочку. Это она сделала аккуратно, тихо, не бросила. Взяла один мешок. Потом второй. Третий не влез в руки, она стояла и смотрела.
— Я не могу унести всё сразу.
— Возьми сегодня, что можешь. За остальным приедешь в ближайшие дни. Позвони, я скажу, когда меня нет дома, чтобы тебе было удобнее.
— Это что, теперь так? — спросила Ирина.
— Да.
— Ты же мать.
— Да, — сказала Анна. — Поэтому переводы по займам я начну делать с первого числа следующего месяца. Реквизиты пришли на мессенджер. Самый дорогой из займов, с самым высоким процентом, буду гасить первым.
Ирина ничего не ответила. Она взяла два мешка и пакет с едой и вышла за дверь. Анна закрыла дверь. Не сразу, через секунду, когда Ирина уже была на лестнице.
В прихожей остались три мешка. Анна посмотрела на них. Потом посмотрела на ключи на тумбочке.
Пошла на кухню. Поставила чайник. Это был уже ее чай, не Иринин. Она заварила его, поставила кружку на стол, села. За окном было темно, и мартовская мокрость всё продолжалась, постукивая по стеклу.
Анна пила чай и не думала ни о чем конкретном. Просто пила чай. Кружка была теплая. Чай был слегка горьковатый. В квартире было тихо.
Через несколько дней Анна забрала мать к себе. Сборы заняли два дня. Елена Петровна собирала вещи медленно, брала что-то в руки, откладывала, снова брала. Говорила, что не хочет обременять, что привыкла к своей квартире, что здесь соседка Валентина Ивановна.
— Мам, Валентина Ивановна к тебе ходит?
— Ну, иногда.
— Часто?
— Ну... по большим праздникам, наверное.
— Угу.
Елена Петровна взяла со стола фотографию в рамке. На ней были она сама, молодая, и маленькая Анна, лет пяти, наверное. Где-то у воды, летом.
— Аня, а как же квартира?
— Квартиру сдадим. Я уже разговаривала с агентством. Они говорят, хороший спрос на однушки в твоем районе. Двадцать пять тысяч в месяц минимум.
— Двадцать пять тысяч, — повторила Елена Петровна.
— Да. Это к твоей пенсии. Тебе хватит.
— А квартиранты? Они не испортят ничего?
— Посмотрим. Договор составим правильно. Агентство занимается.
Мать помолчала, держа фотографию.
— Аня, а Ира... она позвонит?
— Не знаю.
— Ты же с ней помиришься?
— Мам, давай сейчас вещи собирать.
— Аня, она же глупенькая еще. Молодая. Они все такие.
— Мам.
— Я просто говорю. — Елена Петровна положила фотографию в чемодан, поверх кофты. — Я не оправдываю. Просто говорю, что молодые они иногда говорят глупости.
— Знаю.
— Она же тебя любит.
Анна не ответила. Достала с полки коробку с чашками, которые мать хотела взять, обернула каждую газетой, как мать ее и попросила. Восемь чашек, старый сервиз. Три были с трещинами, но мать сказала, что это неважно.
На следующее утро они уехали. Сосед с третьего этажа помог спустить чемодан, потому что лифт в тот день не работал. Елена Петровна шла по лестнице медленно, держась за перила, и не оборачивалась.
Ключи от ее квартиры Анна отдала агентству в тот же день.
Прошло четыре месяца.
Квартирантами стала молодая пара, оба работающие, с кошкой. Агентство проверило документы. Деньги приходили первого числа каждого месяца, стабильно, без задержек.
Анна переводила часть денег, половину, на реквизиты, которые Ирина прислала в первую же ночь, рано утром, явно не спала. Реквизиты были трех займов. Самый большой, с самой высокой ставкой, Анна гасила первым, как и сказала. Без комментариев, просто перевод. Ирина ни разу не написала «спасибо». Анна не ждала.
Ирина звонила. Первые две недели, часто. Анна не отвечала. Потом Ирина перестала звонить каждый день, потом стала звонить раз в неделю, потом реже. Иногда оставляла голосовые сообщения. Анна слушала их, прокрутив до конца, не останавливаясь на деталях. В сообщениях было разное. Один раз Ирина говорила, что ей очень плохо. Один раз говорила, что всё неправильно поняли. Один раз говорила, что скучает. Один раз говорила, что Катя подвела ее, что салон не открылся, что они поругались.
Анна слушала. Не перезванивала.
Мать как-то спросила, вечером, когда они сидели на кухне после ужина.
— Аня, ты Ирке отвечаешь хоть?
— Нет.
— Она звонила сегодня.
— Знаю.
— И что?
— Ничего, мам.
— Аня, она же твоя дочь.
— Да.
— Нельзя же так. Навсегда.
— Я не говорю, что навсегда.
— А как?
Анна поставила кружку на стол. Посмотрела на мать. Елена Петровна сидела в своем байковом халате, только теперь это было здесь, за этим столом, под этим светом, и кружка у нее была полная.
— Мам, я перевожу ей деньги. Я плачу ее долги. Я делаю то, что нужно.
— Но не разговариваешь.
— Нет.
— Почему?
— Потому что мне нечего ей сказать.
Мать молчала. Смотрела на свою кружку.
— А если она приедет?
— Пусть едет. Я открою дверь. Мы поговорим. — Анна снова взяла кружку. — Но я не знаю, о чем.
— Она же, наверное, поняла. Что была неправа.
— Может быть.
— Ты не веришь.
— Я не знаю, мам. — Анна сказала это без резкости. Просто сказала. — Я правда не знаю. И сейчас мне это не важно.
— Как так, не важно? Это же твоя дочь.
— Важно то, что ты поела сегодня нормально. Что у тебя есть таблетки. Что квартира сдана и деньги приходят. Что тебе не холодно и ты не одна. Вот что мне сейчас важно.
Елена Петровна смотрела на дочь долго. Потом вздохнула.
— Ты стала другая.
— Может быть.
— Раньше ты бы поплакала, но помирилась.
— Наверное.
— А сейчас?
— Сейчас нет, — сказала Анна. — Чай будешь еще?
— Буду, — сказала мать, помолчав.
Анна встала, взяла чайник, принесла, налила матери. Потом налила себе. Мать смотрела в окно. За окном был июль, теплый вечер, далеко внизу по улице шли люди. Ничего особенного. Просто вечер, просто люди, просто чай.
— Аня, — сказала мать тихо.
— Что?
— Ты как?
Анна подержала кружку двумя руками. Чай был горячий, приятно.
— Нормально, мам, — сказала она. — Нормально.
Мать кивнула. Больше ничего не спрашивала.
Анна пила чай и думала о том, что завтра надо оплатить квитанцию за электричество, что агентство просило подписать продление договора с квартирантами, что надо купить матери новые тапочки, эти уже совсем разносились. Обычные мысли. Будничные. Они шли одна за другой, ровно, без перебоев, и это было хорошо.
На телефоне было одно непрочитанное сообщение от Ирины, с утра. Анна его видела. Не читала.
Она допила чай. Поставила кружку в раковину. Выключила свет на кухне.
— Спокойной ночи, мам.
— Спокойной ночи, Аня.
Она ушла к себе. Легла. За окном было тихо, только изредка проезжала машина. Анна лежала и ждала, пока придет сон. Он пришел быстро, раньше, чем она успела о чём-то подумать.
В первых числах августа пришло сообщение от агентства с подтверждением продления договора. Анна поставила под ним свою электронную подпись и перевела новый платеж на займы Ирины. Квитанция пришла автоматически: «платеж принят».
Ирина в тот же день написала: «получила».
Анна убрала телефон в карман и пошла в магазин, купила тапочки для матери, коричневые, с нескользящей подошвой, как раз такие, которые нужны. По дороге обратно зашла за хлебом и за творогом. Мать в последнее время любила творог с медом, это стало ее ежевечерним делом.
Вечером мать сидела у окна и смотрела во двор. Там играли дети, человека три или четыре, и слышался их смех, негромко, через стекло.
— Тапочки принесла, — сказала Анна, положив пакет на стол.
— Ой, Аня, ну зачем, — привычно сказала мать.
— Коричневые. Примерь.
Мать примерила. Встала, прошла по комнате.
— Мягкие, — сказала она. — Хорошие.
— Вот и хорошо.
— Сколько стоили?
— Немного.
— Аня, скажи сколько.
— Мам, не важно. Хочешь творог? Я купила.
— С медом?
— С медом.
— Ладно, — сказала мать. — Давай с медом.
Анна пошла на кухню. Достала творог, нашла мед на полке, нашла чистую тарелку. Всё это просто. Обычные вечерние движения.
Мать крикнула из комнаты:
— Аня, там по телефону опять, Ирина писала.
— Знаю, мам.
— Ты прочитала?
— Нет.
— Она написала, что нашла работу. Менеджером куда-то.
Анна остановилась с тарелкой в руке.
— Откуда ты знаешь?
— Она мне написала. Я же с ней переписываюсь.
— Давно?
— Ну, месяц уже. Она мне иногда пишет. Я не говорила, потому что ты не спрашивала.
Анна поставила тарелку на стол. Налила мед из банки. Взяла ложку.
— Ты не обязана мне докладывать, мам.
— Я знаю. Просто говорю. — Пауза. — Она написала, что нашла работу и что постепенно всё наладится. И еще написала, что понимает, что накосячила.
— Написала «накосячила»?
— Ну, её словами.
Анна взяла тарелку и пошла в комнату. Поставила на стол перед матерью. Мать взяла ложку.
— Ты рада? — спросила Анна.
— Что нашла работу? Ну конечно. Всё лучше, чем ничего.
— Угу.
— Аня, а ты?
— Что — я?
— Тебе не легче от этого? Что она хоть что-то делает.
Анна думала. Смотрела на мать, на тарелку с творогом, на коричневые тапочки на ногах у Елены Петровны.
— Мне не сложнее, — сказала она наконец.
Мать немного подождала, не задавая следующего вопроса.
— Съешь творог, пока не теплый, — сказала Анна.
— Ладно, — сказала мать. — Съем.
За окном во дворе дети ещё играли, смех стал громче на минуту, потом снова стих. Анна стояла в дверях и смотрела, как мать ест творог с медом, не торопясь, небольшими ложками, и из кухни тянуло теплым от только что выключенного чайника.
Телефон в кармане лежал тихо. Анна его не достала.