— Вот, — сказал Иван, бросив на стол сложенные пополам купюры. Они шлёпнулись рядом с чашкой, из которой Мария только что отпила чай, и немного сдвинули её к краю. — На неделю должно хватить. Купи нормальной еды, не одни эти макароны.
Мария посмотрела на деньги, не поднимая головы. Пальцы у неё были холодные, она держала чашку двумя руками, согревая их о горячий фарфор. Волосы зачёсаны назад, лицо бледное, под глазами серые тени, которые она уже и не пыталась скрыть тональным кремом.
— Ваня, тут меньше, чем обычно. Ты сам считал?
— Считал. На хозяйство хватит.
— Нет. — Она всё-таки подняла глаза. — Я в прошлый раз часть отложила на твои носки и на мыло. Потом из этих же денег купила тебе ремень, потому что старый лопнул. И ещё таблетки взяла, у меня давление опять поднялось, врач сказала больше нельзя откладывать. И сапоги отдала в ремонт, подошва совсем отошла, я в них уже...
— Стоп. — Иван поднял руку. — Что значит таблетки? Ты уже брала в прошлом месяце. Сколько можно?
— Ваня, это не витамины. Это от давления. Их надо пить каждый день.
— Каждый день, — повторил он с неприятной усмешкой. — Каждый день таблетки, каждый месяц сапоги...
— Сапоги я ремонтировала, не покупала новые. Ремонт стоит четыреста рублей.
— Четыреста туда, триста сюда. А потом денег нет и жрать нечего.
Мария тихо поставила чашку на стол. Она не стала спорить, только плотнее запахнула халат и посмотрела в окно. За стеклом была серая улица, серое небо, деревья без листьев стояли как тёмные прутья.
— К вечеру будет ужин? — спросил Иван, уже застёгивая куртку. — Нормальный, с мясом. Не куриные крылышки за пятьдесят рублей, а мясо. Ты поняла?
— Поняла, — сказала Мария.
— Хорошо. — Он взял ключи со столешницы. — Хватит на таблетки транжирить. Найди дешевле, в аптеке у вокзала всё то же самое, только втрое дешевле.
Мария ничего не ответила. Она смотрела на деньги, лежавшие на столе. Пересчитала их взглядом, не прикасаясь. Потом встала, чтобы отнести чашку в раковину, и на секунду остановилась, держась за спинку стула. В спине снова давило, тупо и тяжело, как будто кто-то положил ей на поясницу мешок с песком и забыл убрать.
Иван уже ушёл. Дверь хлопнула так, что задребезжало стекло в форточке.
Мария отнесла чашку, сполоснула под краном и поставила сушиться. Потом взяла деньги со стола, пересчитала по-настоящему, шевеля губами. Убрала в кошелёк. Постояла ещё немного у окна, глядя вниз на двор, где Иван уже садился в машину. Вздохнула. Пошла одеваться.
На работу надо было к восьми.
Завод, где работал Иван, стоял на северном краю города, за железнодорожным переездом. Большой, старый, пахнущий маслом и металлом завод, где Иван провёл уже двадцать лет. Пришёл молодым, прошёл от разнорабочего до мастера смены, знал каждый станок, каждую трубу, каждого человека в своём цехе. Этим он гордился. Этим оправдывал всё остальное, включая то, что возвращался домой усталый и злой, и то, что разговаривал с Марией так, как только что разговаривал.
Он кормилец. Он тянет. Он каждый день встаёт в шесть утра и едет на этот завод, и работает, и несёт домой деньги. А что она? Регистратура. Сидит, бумажки перекладывает. Это не работа, это так, для виду.
Мысль была привычная, она всплывала у него в голове часто, особенно когда Мария говорила что-то вроде «денег не хватает» или «я устала». Устала она. От чего устала? Иван к этому вопросу всегда возвращался с раздражением и всегда оставлял его без ответа, потому что ответ, который сам собой напрашивался, ему не нравился.
В курилке, в девять утра, Иван рассказал про утро. Не потому что хотел пожаловаться, а потому что Серёга спросил, чего он с таким лицом, и Иван махнул рукой и начал говорить.
Серёга Коптев, сорок шесть лет, сварщик, был человеком понимающим. Он сам был женат уже двадцать три года и понимал про жён всё, что нужно понимать.
— Таблетки, — повторил он задумчиво, затягиваясь. — Каждый месяц, говоришь?
— Каждый месяц. И сапоги ещё. Типа ремонт, но всё равно деньги.
— Это они так умеют, — сказал Серёга. — Моя тоже. Только рот откроешь, уже что-то надо. То одно, то другое. Ты жёстче будь, Вань. Сказал на хозяйство, значит только на хозяйство. Таблетки, сапоги, это всё из другого кармана.
— Из какого другого? Нет другого кармана.
— Вот пусть и думает. Её деньги куда идут? Она же работает.
— Работает, — буркнул Иван. — Получает свои гроши и говорит, что всё уходит на продукты.
— На продукты. — Серёга покачал головой. — Вань, ну это несерьёзно. Она тебя держит за кошелёк. Сказал же, будь жёстче.
Рядом стоял Митяй, молодой наладчик, которому было лет двадцать пять и который в эти разговоры обычно не лез, но тут кивнул солидарно. Потому что хотел казаться своим среди взрослых мужиков.
— Точно, — сказал Митяй. — Баловать нельзя.
Иван бросил окурок в железную банку из-под консервов, которая стояла у стены вместо урны, и застегнул куртку.
— Вот вечером придёт нормальный ужин, и забудем, — сказал он. — А нет, так и разговор другой будет.
Он пошёл обратно в цех. Настроение немного улучшилось. Когда тебя слушают и соглашаются, всегда немного лучше.
Мария в это время сидела в регистратуре поликлиники номер семь, за стеклянной перегородкой с маленьким полукруглым окошком, через которое она принимала талончики, выдавала карточки и объясняла людям, к какому врачу им надо. Работа была несложная, но монотонная и требовала присутствия. Нельзя было отвлечься, нельзя было встать и пройтись, нельзя было положить голову на руки и закрыть глаза хоть на пять минут.
А именно этого Марии сейчас хотелось больше всего.
Спина болела с утра, ещё до того, как она встала с постели. Это была знакомая боль, тупая и давящая, она жила где-то в нижней части позвоночника и в плохие дни отдавала в ногу. Сегодня был плохой день. Мария сидела на своём стуле прямо, потому что наклоняться было хуже, и улыбалась в окошко пенсионерке, которая не могла найти свой полис.
— Вот он, голубушка, вот, — сказала пенсионерка наконец, выудив мятую бумажку из глубины сумки. — Нашла.
— Хорошо, — сказала Мария. — Ваш врач сегодня принимает до двух, успеете.
Пенсионерка ушла. Следующим был мужчина в спортивном костюме, который хотел записаться на УЗИ. Потом молодая женщина с ребёнком, который тянул её за руку и ныл. Потом пожилой мужчина, который долго не мог расслышать, что говорит Мария, и она повторяла по несколько раз, стараясь говорить громко, хотя громко говорить было трудно, потому что голова немного кружилась.
В обед Мария выпила чай из термоса, который брала с собой, и съела половину бутерброда с сыром. Вторую половину убрала обратно, есть не хотелось. Выпила таблетку от давления, запила тёплым чаем. Посидела, прислушиваясь к себе. Давление было высокое с утра, она чувствовала это по лёгкому шуму в ушах и по тому, как пульсировало в висках.
Нина, старшая сестра, позвонила в обед.
— Ты как? — спросила Нина.
— Нормально, — сказала Мария.
— Голос у тебя нехороший.
— Просто устала.
— Ты вечером домой сразу?
— Надо в магазин зайти. Иван просил ужин с мясом.
Нина помолчала секунду.
— Маш, ты давление мерила?
— Утром мерила. Немного высоковато.
— Немного, — повторила Нина тем тоном, каким учителя повторяют неправильный ответ ученика. — Слушай, ты бы к терапевту сходила. Нормально, по записи.
— Схожу, — сказала Мария. — Некогда сейчас.
— Маш.
— Нина, всё хорошо. Я на работе, не могу долго.
— Ладно. Вечером позвони.
Мария убрала телефон и вернулась к своему окошку. Следующий посетитель уже ждал.
Рабочий день у неё кончался в шесть. Потом надо было ехать на автобусе до торгового центра «Орбита», там был магазин «Копейка», в котором Мария обычно закупалась, потому что там было немного дешевле, чем в «Продовольственном» у дома. Потом с тяжёлыми пакетами ехать ещё одну остановку, подниматься на третий этаж, готовить ужин. Мясо надо было сначала разморозить, потом пожарить, это минимум сорок минут у плиты.
Мария думала об этом, пока шла к автобусной остановке после работы, и ноги у неё были тяжёлые, как будто сделанные не из обычного человеческого материала, а из чего-то более плотного и непослушного. В подошве правого сапога, которую починили четыре дня назад, уже снова что-то начинало предательски поддаваться при каждом шаге. Мария шла осторожно, немного косолапя, чтобы не нагружать это место.
Автобус шёл переполненный. Она стояла, держась за поручень, и смотрела в запотевшее окно на проезжающие мимо тёмные улицы. Фонари отражались в лужах. Кто-то рядом громко разговаривал по телефону.
В какой-то момент Мария поняла, что не помнит последних двух остановок. Просто стояла и не думала ни о чём. Вышла на своей по привычке, механически, как тело иногда делает то, что помнит само по себе, без участия головы.
На выходе из автобуса она споткнулась о высокую ступеньку и едва не упала. Поймала равновесие, схватившись за металлическую стойку. Сердце ударило сильно и неровно.
Она постояла секунду на остановке, дыша холодным воздухом.
Потом пошла к магазину.
В «Копейке» она взяла свинину, потому что свинина была немного дешевле говядины. Взяла картошку, лук, пакет молока, хлеб и гречку. Постояла у полки с консервами, считая в уме. Положила обратно банку горошка. Взяла вместо неё пачку макарон.
На кассе пробила всё, сложила в пакеты. Пакеты были тяжёлые. Левый резал руку через перчатку.
Мария вышла на улицу и остановилась.
Она стояла у входа в магазин, держа пакеты, и думала: до остановки идти минут пять, потом ехать одну остановку, потом идти до дома ещё минут семь, потом лестница. Три пролёта. Третий этаж.
Правая рука, та, которая держала тяжёлый пакет, немного онемела. Мария переложила пакет в левую, потрясла пальцами правой.
Она пошла к остановке.
Иван приехал домой в половине восьмого. Он задержался на работе, была какая-то мелкая неурядица с накладными, пришлось сидеть и разбираться. Это его дополнительно раздражило, потому что задерживаться он не любил, это было сверх программы, и ему за это не платили.
Он вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж. В квартире было темно. Он нажал выключатель в прихожей.
— Мария!
Никто не ответил.
Он прошёл на кухню. На столе стояли продуктовые пакеты. Прямо так, не разобранные. Свинина лежала на столешнице, ещё в магазинной упаковке, нераспакованная. Картошка в сетке. Хлеб.
Никакого ужина. Плита холодная.
Иван прошёл в комнату.
Мария сидела на диване. Точнее, она не то чтобы сидела, она скорее находилась в позе сидящего человека, но как-то неправильно, не опираясь на спинку, а наклонившись чуть вперёд, со сложенными на коленях руками. В пальто. Она даже пальто не сняла.
— Ты чего? — сказал Иван.
— Пришла, — сказала Мария. Голос у неё был тихий и чуть замедленный, как у человека, которого разбудили не вовремя.
— Вижу, что пришла. А ужин где?
Мария подняла на него взгляд. Лицо у неё было очень белое, почти серое в полутёмной комнате, только свет из прихожей падал сбоку.
— Я не смогла встать, — сказала она.
— Что значит не смогла встать?
— Я сидела и не могла встать. Спина. У меня очень болит спина, Ваня. И голова. Я думала, сейчас отдохну немного и встану, но не получается.
— То есть ужина нет.
Мария помолчала.
— Нет.
— Значит, ты весь день сидела на работе, ничего не делала, потом купила продукты, принесла домой и снова села. А готовить, это уже не твоя забота, да? Мне после смены, после того как я целый день вкалывал, теперь самому на кухне стоять?
— Я не могу сейчас, — сказала Мария тихо. — Правда не могу.
— Не можешь. — Он стоял посреди комнаты, смотрел на неё. — Ты просто ленивая, Маша. Вот и всё объяснение. Тебе лишь бы с жиру беситься. Сидишь тут в пальто, как барыня, а у меня человек голодный с работы пришёл.
— Ваня...
— Что Ваня? Я работаю. Я деньги приношу. Я хочу прийти домой и поесть нормально, это так много просить? Это вообще нормально, когда в семь вечера в квартире темно и холодно и нет ужина?
Мария попыталась встать.
Она поднялась с дивана, держась за подлокотник, распрямилась, сделала один шаг к дверному проёму, и потом что-то случилось с её ногами и со всем её телом сразу. Она не упала резко, она как-то обмякла и опустилась, и Иван только и успел подумать, что это странно выглядит, как в кино, прежде чем она уже лежала на полу в прихожей, на кафеле, у порога в кухню, лицом вниз, в своём зимнем пальто.
Иван стоял и смотрел.
— Мария, — сказал он.
Она не отвечала.
Он подошёл, присел рядом, потряс её за плечо. Она была мягкая и неподвижная. Дышала, он слышал дыхание, но не реагировала на прикосновение.
— Мария!
Он встал, достал телефон. Руки были не очень послушные, пальцы промахнулись мимо цифр дважды, прежде чем он набрал нужный номер.
— Скорая помощь, слушаем.
— У меня тут жена... упала. Потеряла сознание.
— Возраст пострадавшей?
— Тридцать девять.
— Она дышит?
— Да, дышит. Просто лежит и не реагирует.
— Хорошо. Не переворачивайте её, если она упала навзничь, подложите что-нибудь мягкое под голову. Адрес?
Иван продиктовал адрес. Потом сел рядом с Марией прямо на кафель и стал ждать.
Скорая приехала через двадцать минут. Два врача, мужчина и женщина, с чемоданчиком и носилками. Они деловито прошли в прихожую, склонились над Марией, женщина-врач стала мерить давление, что-то говорила напарнику тихо и быстро. Мария за это время начала приходить в себя, открыла глаза, попыталась что-то сказать.
— Лежите, лежите, — сказала женщина-врач. — Не вставайте.
— Что с ней? — спросил Иван.
— Гипертонический криз, — ответил мужчина-врач, не поворачиваясь. — Давление у неё двести на сто двадцать. Когда в последний раз принимала лекарства?
— Я не знаю. Она сама принимает.
— Понятно. Мы её заберём в больницу. Нужна госпитализация.
— Надолго?
Врач посмотрел на него.
— Это не быстро. Её состояние требует обследования и стабилизации. Дня три минимум, может и дольше, зависит от анализов.
— Три дня, — повторил Иван.
Он смотрел, как они укладывают Марию на носилки. Она была в сознании уже полностью, смотрела в потолок, бледная, с закрытыми на секунду глазами. Женщина-врач что-то ей говорила, успокаивающим тоном. Мария кивала.
— Вещи какие-нибудь ей взять? — спросил Иван.
— Можно приехать завтра с вещами в приёмный покой, — сказал мужчина-врач.
Иван кивнул. Потом, пока они катили носилки к двери, сказал:
— Слушайте, она завтра утром в состоянии будет... то есть, кто мне тогда утром завтрак соберёт? И рубашку, там надо погладить...
Врачи не ответили. Женщина-врач на секунду оглянулась на него, с выражением, которое трудно было описать словами, и снова отвернулась.
Дверь закрылась.
Иван стоял в прихожей один. На кафеле, где лежала Мария, ничего не осталось. Пальто её тоже забрали, она уехала в нём. На крючке у двери висела её старая вязаная шапка, серая, с растянутым помпоном.
Иван постоял ещё немного, потом пошёл на кухню.
Продукты так и стояли на столе. Он посмотрел на свинину в упаковке, на картошку. Потом открыл холодильник, посмотрел внутрь. Там был кусок колбасы, почти засохший, и три яйца.
Он закрыл холодильник.
Потом достал телефон и позвонил Серёге.
— Серёг, слушай, у меня жена в больницу уехала.
— Да ты что, — сказал Серёга. — С давлением?
— Типа того. Упала вот, врачи сказали криз. Забрали.
— Ну и как ты?
— Да нормально. Слушай, она там продукты купила, свинина вот лежит. Ты приедешь? Пожарим, посидим.
Серёга помолчал.
— Сегодня не могу, Вань. Тёща приехала, сам понимаешь.
— Ладно, — сказал Иван. — Понял.
Он положил телефон, взял из холодильника яйца, пожарил на сковородке. Хлеб отрезал толстый кусок. Поел стоя над раковиной, потому что на столе было не очень чисто, там стояли кружки и тарелки, оставшиеся с утра.
Потом лёг спать.
Следующий день начался плохо.
Иван привык вставать в шесть, и он встал, но потом обнаружил, что кофе нет. Точнее, кофе был, но растворимый, заканчивающийся, и Мария его, видимо, не купила, потому что она покупала нормальный, молотый, и заваривала ему с утра, а Иван отдельно кофе никогда не покупал, это было её дело.
Он заварил растворимый. Вкус был не тот.
Рубашка, которую надо было погладить, так и лежала на спинке стула в спальне. Иван посмотрел на неё. Утюг был где-то в шкафу. Он открыл шкаф, нашёл утюг, долго искал где-то рядом гладильную доску, не нашёл, и в итоге погладил рубашку прямо на столешнице кухонного стола, подложив снизу полотенце. Получилось неровно, воротник поддался плохо, потому что у Ивана не было привычки к этому делу и рука шла не так.
На работе никто ничего не заметил. Или не сказал, если заметил.
В обед он позвонил в больницу, узнал, что Мария в терапевтическом отделении, состояние стабильное, приём передач с двух до шести. Потом вспомнил, что врач говорил привезти вещи. Перезвонил, спросил, что надо. Ему продиктовали список, и он записал на обрывке бумаги, потому что голова в этот момент была занята другим, смена шла тяжело.
После работы он заехал домой, нашёл пакет, кое-как собрал вещи. Зубная щётка, паста, мыло. Тапочки... он не знал, где у Марии тапочки. Покопался в шкафу, нашёл какие-то, взял. Ночную рубашку нашёл в комоде, запаковал. Книгу? В списке не было книги, но он вспомнил, что в больнице скучно, и положил первую попавшуюся с тумбочки. Это оказался какой-то детектив, который Мария читала и заложила закладкой на середине.
В больнице его провели в отделение, показали палату. Мария лежала на кровати у окна, с капельницей в руке, бледная, но уже другая, чем вчера ночью. Менее серая. Увидев Ивана, кивнула.
— Ты как? — спросил он, садясь на краешек стула.
— Лучше. Давление снизили.
— Ну и хорошо. — Он поставил пакет. — Я вот привёз. Тапочки там, щётка.
— Спасибо.
Помолчали.
— Иван, — сказала Мария. — Там в холодильнике свинина. Её надо или пожарить сегодня, или заморозить, иначе пропадёт.
— Разберусь, — сказал он.
— И хлеб надо купить. И молоко уже, наверное, кончается.
— Маша, не надо мне список, я сам справлюсь.
— Хорошо, — сказала она. И больше ничего не добавила.
Он пробыл минут двадцать, потом стало неловко сидеть, потому что разговор не клеился, Мария была тихая и как будто смотрела куда-то немного мимо него, и он встал, сказал что навестит снова, и ушёл.
Свинину дома он пожарить забыл. Вспомнил на следующий день, когда открыл холодильник за молоком. Молока не было, он забыл купить. Свинина имела нехороший вид, он понюхал и выкинул в мусор.
Так прошёл второй день.
На третий день Иван понял, что в раковине накопилась посуда. Не то чтобы он не замечал этого раньше, он замечал, просто откладывал. Теперь там стояло всё, что накопилось за три дня, включая тарелки с засохшими остатками яиц и кружки с кольцами от кофе.
Он залил кипятком пельмени «Сытый барин» из пакета, который нашёл в морозилке, и поел прямо из кастрюльки, чтобы не пачкать тарелку.
Потом лёг на диван и включил телевизор.
Горячей воды не было с утра. Он обнаружил это, когда полез в душ. Из крана шла только холодная. Он повертел вентили, подождал, потом пошёл смотреть в квитанции, но квитанции лежали в тумбочке в прихожей, и он открыл тумбочку и увидел там целую стопку бумаг, аккуратно сложенных и надписанных сверху маркером. «Коммуналка», «Телефон», «Интернет». Он нашёл квитанцию за горячую воду, посмотрел дату последней оплаты.
Последний раз платили в прошлом месяце.
Мария всегда платила коммуналку. Он знал, что она платит, но не вникал, когда именно и сколько. Теперь вот оказалось, что оплата за горячую воду была просрочена, видимо, в этом месяце денег не хватило, и воду отключили.
Иван закрыл тумбочку. Потом открыл снова, достал квитанцию, посмотрел сумму. Нашёл телефон, попробовал заплатить через приложение банка. Приложение запросило пароль, который он не помнил. Он несколько раз ввёл неправильно, приложение его заблокировало.
Он выругался.
Помылся холодной водой, быстро. Это было неприятно, но терпимо. На работе сказал Серёге, что в квартире какая-то ерунда с горячей водой.
— К Марии езди, пусть скажет пароль от банка, — посоветовал Серёга.
— Да неудобно из-за такой ерунды.
— Ну тогда в отделение банка зайди, там восстановят.
— Некогда.
— Тогда мойся холодной, — философски заключил Серёга.
Иван так и делал ещё два дня.
На пятый день он не нашёл чистых носков. Все носки, которые у него были, лежали в стиральной машинке ещё со среды, потому что он забыл нажать кнопку. Он нажал кнопку в среду вечером, но не выложил потом и не повесил, и теперь они лежали там, влажные и слежавшиеся. Он достал одну пару, понюхал. Постиранные, но со специфическим запахом мокрого белья, которое долго лежало.
Надел. Деваться было некуда.
На работе он думал о том, что дома надо помыть посуду, купить нормальную еду, оплатить горячую воду и развесить бельё. Всё это требовало времени и желания. Времени было мало, желания не было совсем.
Вечером он зашёл в магазин «Копейка», купил ещё пельменей, хлеб, кефир и пачку пряников. Потом подумал и купил ещё пакет замороженных котлет, потому что пельмени уже надоели. Замороженные котлеты он жарил на сковородке, они получались ничего, есть можно.
Дома он поставил котлеты жариться и сел ждать на диване. Задремал. Котлеты немного подгорели с одной стороны, но он их всё равно съел, намазав кетчупом, который нашёл в дверце холодильника.
Потом снова сел на диван.
В квартире было холодно. Батареи грели, но как-то вполсилы, и без Марии, которая обычно закрывала окна на ночь и следила, чтобы не дуло из форточки, которую плохо закрывало, стало ощутимо прохладнее. Иван нашёл старый плед, завернулся и смотрел телевизор.
Он злился.
Злость была тупая, фоновая, она присутствовала постоянно, как тот запах в стиральной машинке. Он злился на Марию за то, что она лежит в больнице и не занимается домом. Он понимал, что злиться на человека, который попал в больницу, глупо, и от этого злился немного сильнее, потому что ему было некуда деть это чувство и не на кого его направить, и получалось, что оно просто сидело внутри и портило настроение.
Была у него одна мысль, которую он несколько раз думал, прогонял и думал снова. Мысль была такая: Мария специально. Нарочно свалилась, нарочно устроила скандал с больницей, чтобы он не получил ужин и чтобы теперь сидел тут один в неприбранной квартире. Это было, конечно, совсем уж бессмысленно, так не бывает, человек не может специально упасть без сознания, это Иван понимал. Но мысль всё равно возвращалась.
Он позвонил ей в больницу на шестой день.
— Как ты? — спросил он.
— Лучше, — сказала Мария. — Давление нормализовалось. Говорят, ещё дня три-четыре.
— Дня три-четыре, — повторил он. — Маш, ты там можешь сказать Нине, чтобы она не приходила? Она мне вчера звонила, говорила, что хочет зайти в квартиру, вещи какие-то твои взять. Я не понял вообще.
Мария помолчала.
— Нина хочет помочь, — сказала она.
— Мне не нужна помощь. Я справляюсь.
— Хорошо.
— У нас там горячей воды нет, ты не знаешь, как оплатить? Там пароль от банка...
— Иван, у меня процедура сейчас.
— Ладно, потом.
Но потом он не перезвонил, потому что забыл.
Нина пришла в субботу.
Иван был дома, никуда не собирался, сидел в кухне с кружкой растворимого кофе и смотрел в телефон. В раковине стояла посуда, на столе лежали крошки и несколько пакетиков из-под чая. На полу в прихожей была грязь от уличной обуви, которую он не вытирал об коврик. Из прихожей грязь перекочевала на линолеум в кухне, по которому шли тёмные следы.
Звонок в дверь. Иван открыл.
Нина стояла на пороге в пальто, с большой клетчатой сумкой-тележкой, которая у неё всегда была с собой. Пятьдесят лет, крупная, прямая, с короткими седеющими волосами. Учитель математики в школе номер четырнадцать, двадцать три года стажа. Лицо у неё было такое же, как всегда, то есть выражение на нём менялось редко и медленно, как температура в хорошо утеплённом помещении.
Она прошла в квартиру, не разуваясь.
— Подождите, — сказал Иван. — Вы разуйтесь сначала.
Нина прошла на кухню, поставила сумку-тележку у стены, огляделась. Посмотрела на раковину, на стол, на следы на полу. Потом посмотрела на Ивана.
— Значит, так живёшь, — сказала она. Не как вопрос, как констатацию.
— Ненадолго ситуация. Маша скоро вернётся.
— Не вернётся.
Иван не сразу понял.
— Что значит не вернётся?
— Это значит, что после больницы Маша поедет ко мне. Я приехала забрать её вещи.
— Погодите. — Иван почувствовал, как что-то поменялось в комнате, хотя физически ничего не изменилось. — Вы с ней договорились?
— Да.
— Вы не можете просто так прийти и...
— Иван. — Нина сказала это не громко и не резко, просто ровно, но так, что он замолчал. — Я не собираюсь спрашивать твоего разрешения. Это вещи Маши, и я их забираю.
— Это моя квартира.
— Это ваша с Машей квартира, которую вы купили в том числе на её деньги. Помнишь, восемь лет назад, первоначальный взнос? Часть была её.
Иван помнил. Но это было давно.
— Она моя жена, — сказал он. — Я имею право...
— Сядь, — сказала Нина.
— Что?
— Я говорю, сядь. Я хочу тебе объяснить кое-что, и лучше, если ты будешь сидеть.
Иван сел. Он не понял, почему он это сделал, просто сделал. Нина тоже не садилась, она стояла у стола, держа руки скрещенными.
— Значит, слушай, — сказала она. — Ты у нас считаешься кормильцем. Так?
— Я зарабатываю больше, — сказал Иван. — Это факт.
— Хорошо. Сколько ты зарабатываешь?
— Зачем это?
— Иван, просто ответь.
Он назвал сумму. Немного приукрасил, как всегда делал, когда говорил о деньгах.
— Ладно, — сказала Нина. — Из этой суммы ты платишь кредит за машину. Сколько?
Он назвал сумму кредита.
— Хорошо. Бензин?
— При чём здесь...
— Бензин, Иван.
Он назвал. Нина кивала, как будто суммировала в уме, что она, по всей видимости, и делала.
— Значит, — продолжала она, — ты платишь кредит, бензин, и периодически покупаешь себе что-то. Одежду, всякое разное. Встречи с Серёгой по пятницам в «Бочонке».
Иван открыл рот.
— Я не слежу за твоей жизнью, — сказала Нина спокойно. — Просто Маша иногда говорила.
— Ну и что с того, что я бываю...
— Ничего. Это твои деньги, трать как хочешь. Я хочу, чтобы ты понял другое. После всего, что ты перечислил, от твоей зарплаты остаётся вот столько. — Она разогнула пальцы и показала ему, сколько. Это было немного. — На хозяйство ты даёшь Маше эту сумму, которую мы оба знаем. Этих денег не хватает на продукты, коммуналку и всё, что нужно двум людям для нормальной жизни.
— Она работает тоже, — сказал Иван. — Её зарплата...
— Её зарплата, — перебила Нина, — уходит на то, чего не хватает. На продукты, которые не влезают в твои деньги. На коммуналку, которую ты забываешь оплачивать. На лекарства, потому что без лекарств она упадёт снова. На мелкий ремонт по дому. На сапоги, которые она носила третий год и отдала в починку, потому что на новые не было. Она ела хуже, чем ты. Она не покупала себе ничего. Маша последний раз была в парикмахерской, ты знаешь когда?
Иван не знал.
— Восемь месяцев назад, — сказала Нина. — И то потому что я затащила её и заплатила сама. Потому что у неё не было денег на стрижку, Иван. Понимаешь? Человек, который работает и ведёт ваш дом, не мог найти денег на элементарную стрижку.
— Она ни разу не говорила...
— Говорила. Ты не слушал.
Иван молчал. Он смотрел на столешницу, на которой лежали крошки, и думал о том, что Нина говорит неприятные вещи каким-то особенным тоном, без злости и без повышения голоса, что было почему-то хуже, чем если бы она кричала.
— Она влезала в долги, — продолжала Нина. Она говорила ровно, методично, как объясняла теорему на доске. — Занимала у меня, небольшие суммы, незаметно. Не говорила тебе, потому что боялась скандала. Экономила везде, где могла. Вместо того чтобы лечиться нормально, покупала самые дешёвые таблетки и тянула до последнего, потому что на хорошее лечение денег не было. А ты считал её транжирой.
— Не надо мне...
— Иван. Она упала у тебя в прихожей, потому что давление было двести на сто двадцать, и она не могла нормально лечиться, и не могла нормально отдыхать, потому что работала и дома работала, и экономила и тянула на себе вот это всё. И когда она упала, первое, что тебя волновало, это кто тебе завтра погладит рубашку.
Иван встал.
— Вы здесь не хозяйка, — сказал он. — И я не обязан вас слушать.
— Нет, не обязан, — согласилась Нина. Она взяла сумку-тележку и пошла в спальню. — Ты вообще мало что обязан делать, судя по всему. Это Маша у нас была обязана. Всем. Всегда.
Иван шёл за ней.
— Вы не можете просто взять и забрать...
— Могу. — Нина открыла шкаф, начала снимать Машины вещи, аккуратно складывая в сумку. — После больницы она поедет ко мне. Я уже договорилась с врачом. Ей нужен отдых и нормальный режим. Это не обсуждается.
— Она вернётся, — сказал Иван. — Она всегда возвращалась.
— В этот раз нет.
— Она моя жена!
Нина остановилась, держа в руках Машину кофту, и посмотрела на Ивана. Взгляд был спокойный, немного усталый, как у человека, который говорит очевидное в сотый раз.
— Ты потерял не жену, Иван, — сказала она. — Ты потерял свою бесплатную домработницу. Привыкай к свободе.
Она сложила кофту в сумку и продолжила паковать вещи.
Иван постоял ещё немного в дверях спальни, потом пошёл на кухню. Сел на стул. Налил себе кофе из остывшего чайника, не заметил, что он остывший, сделал глоток, поморщился.
Из спальни доносились звуки, тихие и методичные. Нина собирала вещи.
Он сидел и слушал.
Через сорок минут Нина вышла с сумкой-тележкой, которая была теперь заметно полнее. Остановилась в прихожей.
— Иван.
Он не ответил.
— Документы Машины, паспорт и трудовая, лежат в тумбочке под квитанциями. Не потеряй.
Она вышла. Дверь закрылась негромко.
Иван сидел на кухне.
За окном уже темнело. В квартире было тихо, только холодильник гудел в углу ровно и монотонно. На столе стояла остывшая кружка, лежали крошки. В раковине ждала посуда.
Он встал, подошёл к раковине, открыл кран.
Горячей воды не было. Он это помнил, но всё равно открыл горячий кран первым, подождал. Ничего. Холодная.
Он взял губку, выдавил немного средства для мытья посуды, зелёного, которое называлось «Чистюля» и стояло у Марии всегда на одном и том же месте. Начал мыть первую тарелку.
Вода была холодная. Руки быстро онемели.
Он мыл тарелки одну за другой, складывал на сушилку. Сушилка была не очень устойчивая, он это всегда знал, но никогда не замечал, потому что Мария ставила посуду на неё особым образом, с каким-то своим порядком, а он просто ставил как ставилось. Горка выросла, он поставил ещё одну тарелку.
Сушилка качнулась.
Тарелки поехали. Он попытался поймать, но вода на руках, холодная, пальцы не слушались. Горка рухнула в раковину и за её край, несколько тарелок упали на кафельный пол.
Звук был такой, что у него заложило уши на секунду.
Он посмотрел на осколки на полу.
Четыре тарелки. Три разбились полностью, одна раскололась на два больших куска.
Он стоял и смотрел на это.
Потом медленно выключил воду, вытер руки о полотенце, которое висело на дверце духовки, и отошёл к столу. Сел.
В голове было странно. Не пусто, а наоборот, слишком много всего разом, и из этого много не складывалось ничего конкретного, только тупое давление.
Он думал о тарелках. Теперь тарелок меньше. Нужно будет купить. Это деньги, а до зарплаты ещё больше недели.
Он думал об ужине. Есть было нечего, нормального ничего. В морозилке был ещё один пакет пельменей «Сытый барин», последний. Можно было позвонить в «Вкусняшку», это закусочная через два квартала, они привозили пиццу. Дешёвую пиццу, но всё равно это было рублей триста пятьдесят минимум, а триста пятьдесят рублей это не такие маленькие деньги, когда до зарплаты больше недели.
Он думал о горячей воде. Надо ехать в банк, восстанавливать пароль, платить. Или искать Нину и просить Машин телефон, а Нина наверное скажет что-нибудь ещё такое же. Или ехать в больницу. В любом случае это надо делать, и это опять время, которого нет.
Он думал о Маше.
Она специально. Эта мысль снова пришла, тупая и привычная. Нет, не специально с обмороком, это глупо. Но всё остальное, всё это, специально. Вот так уйти к сестре, оставить его тут, в этой квартире, с немытой посудой и холодной водой и осколками на полу. Это же специально. Это назло.
Хотя если честно, и это Иван знал, потому что честность иногда всплывала в нём помимо воли, он и сам не очень понимал, что именно Маша сделала специально. Заболела? Не заболевают специально. Ушла к сестре? Ну, это уже другое.
Но тут было что-то ещё, что он не мог додумать до конца, потому что оно не давалось. Что-то в словах Нины, в тоне, которым она говорила про деньги и про стрижку и про долги. Это что-то стояло у него на краю сознания и не заходило внутрь, как будто там был какой-то заслон.
Иван встал, пошёл в комнату, лёг на диван. Плед лежал рядом, он накрылся.
В комнате было холодно. Он чувствовал, как тянет холодом от окна.
За окном был город, фонари, редкие машины. Где-то хлопнула дверь подъезда.
— Нечего есть, — сказал он в потолок. — До зарплаты неделя. Тарелки разбил. Воды нет.
Потолок не ответил.
— И пиццу не закажешь, триста пятьдесят это же целые деньги.
Пауза.
— Специально она всё это. Точно специально.
Холодильник гудел на кухне. Батарея у стены еле слышно щёлкнула. За окном прошла машина с включёнными фарами, полоса света прошла по потолку и пропала.
Иван лежал и смотрел в потолок.
В квартире стояла тишина, которая не была тихой, потому что в ней была пустота, а пустота никогда не бывает по-настоящему тихой, она всегда немного давит и немного звенит, как в ухе после громкого звука.
Иван это чувствовал, хотя назвать это чувство у него слов не было.
Он лежал. Становилось холоднее. Он плотнее завернулся в плед.
— Позвоню в «Вкусняшку», — сказал он. — Пусть везут. Деньги найдутся.
Но телефон не взял.
Лежал дальше, в темноте, в холоде, один в квартире, где разбитые тарелки лежали на полу кухни, и посуда стояла в раковине недомытая, и в тумбочке в прихожей лежали Машины документы, паспорт и трудовая, аккуратно под квитанциями, как сказала Нина.
— Неделю одному ещё, — сказал он. — Это ж с ума сойти можно.
И сам же, немного погодя, в пустоту:
— Она вернётся. Куда денется.
Батарея снова щёлкнула. Фонарь за окном горел ровно, не мигая.
Ответа не было.