– Как ты смеешь не давать отцу видеться с ребёнком? – выпалила Татьяна, подскочив к Алёне в офисной столовой. – Я считала тебя хорошим человеком, порядочным. А ты, оказывается, у нас такая вот бессовестная!
Девушка, Удивленно посмотрела на Татьяну, не сразу поняв, что именно она имеет в виду. Потом, неожиданно даже для самой себя, громко рассмеялась. Искренне, почти до слез.
Татьяна нахмурилась, будто смех был самым оскорбительным ответом из всех возможных. Она чуть повела головой, словно хотела покрутить пальцем у виска, но сдержалась – только губы поджались, а в глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.
– Что смешного? – процедила она. – Тут не до смеха! У ребёнка должен быть отец! И ты не имеешь никакого права запрещать отцу видеться с родным сыном.
Наконец, Алена немного успокоилась. Её всегда удивляли такие люди, которые готовы лезть не в своё дело. Какое вообще имеют кому-то что-то говорить?
– В чужие дела лезть не надо, – наконец произнесла девушка, делая глоток кофе. – Вы же не знаете всей истории, правда? И почему-то имеете наглость осуждать других людей. Вы знаете одну версию произошедшего, от моего бывшего мужа. Но вот то, что произошло на самом деле, вы не знаете. И не узнаете никогда.
Татьяна прищурилась, будто пыталась разглядеть в Алёне ту самую “нехорошую” женщину, о которой ей рассказали. Её знатно покоробило от слов девушки. Это она наглая? Что вообще эта девчонка себя возомнила?
– Ну, расскажи мне правду, – бросила она, чуть наклонившись вперёд. – Чтобы я знала. Чтобы я тебя не осуждала.
Алёна медленно поставила кружку на стол. Она не собиралась никому ничего объяснять, не собиралась оправдываться перед кем-то, кто пришел с готовыми выводами и уже вынес ей обвинительный приговор. Единственное, чего она хотела – это чтобы ее оставили в покое, чтобы никто не лез к ней со своими советами и со своим ценным мнением.
– Мне неинтересно, что вы обо мне думаете, – сказала она ровно, хотя каждое слово давалось с трудом. – Моя личная жизнь на то и личная, что посторонним в неё доступ запрещён. Можете дальше распускать слухи, но тогда я пойду к начальству. Я не буду терпеть эту грязь, которую вы на меня выливаете. Считайте, что я вас предупредила. Насколько мне известно, наш босс крайне негативно относится к подобным вещам. Выговор вам будет обеспечен.
Татьяна поджала губы, резко встала, стул скрипнул по полу, и она ушла, не сказав больше ни слова. Алёна осталась сидеть, чувствуя, как в груди медленно поднимается тяжёлая волна усталости – такая знакомая, такая привычная, что она почти не замечала её, пока она не становилась невыносимой. Она не злилась на Татьяну – скорее, устала от того, что история, которую она считала своей и только своей, вдруг стала общим достоянием, будто её боль можно было передавать из уст в уста, как сплетню.
Тогда, десять лет назад, она совершила огромную ошибку выйдя замуж за Лёшу. Что-то ей подсказывало ещё тогда, но почему-то она не прислушалась к своей интуиции…
~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Алёна сидела в своей комнате и в сотый раз поправляла фату, будто от того, насколько ровно она ляжет, зависело всё её будущее. В зеркале отражалась девушка, которую она едва узнавала: в белом платье, с цветами в волосах, с глазами, в которых плескалось не только волнение, но и какая-то упрямая решимость – будто она хотела доказать себе, что сможет, что выдержит, что не испугается. Мама стояла рядом, тихонько поправляла складки на платье, иногда вздыхала и улыбалась, будто пыталась удержать слёзы, и в этой улыбке было столько нежности, что у Алёны сжималось сердце.
– Ну вот, – прошептала мама, касаясь её плеча. – Ты такая красивая, доченька. Прямо как принцесса.
Алёна слабо улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, будто маска, которую она надела, была чуть великовата.
– А если я передумаю? – вдруг тихо спросила она, сама не зная, зачем произносит эти слова. – Прямо сейчас. Скажем, что я заболела, что не могу…
Мама чуть нахмурилась, но тут же снова улыбнулась – спокойно, уверенно, так, как умеют только матери, когда хотят защитить своих детей от их собственных страхов.
– Ты не передумаешь, – сказала она. – Ты любишь его. И он тебя любит. Всё будет хорошо.
Алёна кивнула, хотя внутри всё ещё дрожало. Ей было всего девятнадцать, и слово “замужество” звучало как что-то взрослое, почти чужое, будто её торопили надеть чужую одежду, которая пока не по размеру. Но рядом был Алексей – надёжный, спокойный, тот, кто всегда знал, что делать. С ним ей казалось, что любые трудности можно преодолеть, если держаться за руки.
Внизу уже шумели гости, слышался звон бокалов, чьи-то весёлые голоса, и среди них – особенно громкий, радостный – голос Антонины, матери Алексея. Она будто светилась от счастья, обнимала всех подряд, подливала шампанское, смеялась и повторяла:
– Наконец-то мой Лёша остепенился! И какая же у него невеста – просто чудо! Умница, скромница, из хорошей семьи. Я всегда говорила – вот она, настоящая жена!
Антонина то и дело подходила к Алёне, поправляла ей фату, гладила по руке, будто хотела убедиться, что это всё по-настоящему. В её глазах было столько радости, что Алёна невольно начинала верить: да, всё правильно, всё так, как и должно быть.
– Ты даже не представляешь, как я рада, – шептала она, наклоняясь к Алёне. – Я столько лет мечтала, чтобы он нашёл такую девушку, как ты. Чтобы рядом был человек, который его поймёт, поддержит, не будет тянуть в какие-то авантюры. Ты – именно такая.
Алёна улыбалась, кивала, старалась выглядеть уверенной, хотя в груди всё сжималось от волнения. Она не знала, как быть “такой”, какой её видела Антонина. Ей хотелось просто быть собой – немного растерянной, немного испуганной, но искренне любящей Алексея.
А потом Лёша взял её за руку, крепко, уверенно, и тихо сказал:
– Не бойся. Я с тобой. Всё будет хорошо.
Алёна посмотрела на него и вдруг почувствовала, как дрожь уходит. Его голос, его взгляд – в них было столько спокойствия, что ей показалось: да, действительно, всё будет хорошо. И она поверила – по-настоящему, всем сердцем, так, как верят только в девятнадцать, когда кажется, что впереди целая жизнь, и в ней не может быть ничего плохого.
Церемония прошла быстро, будто в каком-то лёгком тумане. Потом был банкет – шумный, весёлый, с тостами, танцами, смехом. Антонина снова и снова поднимала бокал, говорила о том, какая Алёна замечательная, какая у них с Лёшей будет крепкая семья, сколько у них будет детей. Алёна слушала и улыбалась, чувствуя, как к горлу подступает комок – не от счастья, а от тяжести чужих ожиданий. Ей казалось, что все вокруг уже расписали её жизнь на годы вперёд, и ей остаётся только кивать и соглашаться, будто её собственное мнение ничего не значит.
Алексей в тот день был особенно внимательным. Он то и дело подходил, спрашивал, не устала ли она, не жарко ли, не хочет ли выйти подышать. В его заботе было столько искренности, что Алёна снова начинала верить: он действительно её любит, и они справятся со всем, что бы ни случилось.
– Всё хорошо, – отвечала Алёна, сжимая его руку. – Просто столько людей… Я немного растерялась.
Он улыбнулся, наклонился и тихо шепнул:
– Скоро всё закончится. Поедем домой, будем вдвоём. Ты отдохнёшь.
И от этих слов становилось легче, будто с плеч спадало что-то тяжёлое, хоть и ненадолго.
Ночью, когда гости наконец разъехались, а в квартире стало тихо, Алёна села на край кровати, сняла туфли и наконец-то вздохнула свободно. Алексей подошёл, сел рядом, обнял её за плечи.
– Ну что, жена, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Теперь мы официально семья.
Алёна прижалась к нему, чувствуя, как уходит напряжение дня. На секунду ей показалось, что всё действительно будет хорошо, что они построят свой маленький мир, где им будет спокойно и тепло.
– Страшно немного, – призналась она. – Столько всего впереди.
– Ничего, – спокойно ответил он. – Мы вместе. Значит, справимся.
Она верила ему. В тот момент ей казалось, что если они будут держаться друг за друга, то никакие трудности не смогут их сломать.
Прошло несколько месяцев. Алёна училась, Алексей работал, они потихоньку обживались, покупали вещи, спорили, как лучше расставить мебель, и смеялись над своими неудачами. Антонина часто приходила в гости, приносила пироги, советы, рассказывала, как правильно вести хозяйство, как лучше заботиться о муже. Алёна старалась слушать, запоминать, делать всё так, как говорили, но иногда ей казалось, что она бежит по узкой дорожке, с которой нельзя свернуть ни влево, ни вправо, а если свернёт – все будут смотреть с осуждением.
Однажды вечером, когда Алексей задержался на работе, а Алёна сидела на кухне и листала учебник, в дверь позвонили. На пороге стояла Антонина с большой коробкой.
– Вот, – сказала она, проходя в квартиру и ставя коробку на стол. – Тут всё, что нужно для малыша. Я подумала, вдруг пригодится.
Алёна удивлённо посмотрела на неё.
– Для малыша? – переспросила она. – Но мы пока не планируем…
Антонина махнула рукой, будто это была мелочь, не стоящая внимания.
– Да ладно, не смущайся. Рано или поздно всё равно понадобится. А я лучше заранее всё подготовлю, чем потом бегать в панике. Ты же знаешь, как это бывает.
Алёна улыбнулась, но внутри что-то кольнуло – остро, неприятно, как укол тонкой иголкой. Ей не хотелось, чтобы кто-то заранее решал за неё, когда и что должно происходить в её жизни. Ей хотелось самой решать, когда она будет готова к ребёнку, когда будет готова стать матерью, без чужих коробок и чужих ожиданий.
– Спасибо, – тихо сказала она. – Конечно, пригодится.
Антонина кивнула, будто приняла это как должное, и тут же начала доставать из коробки маленькие вещи – распашонки, чепчики, крошечные носочки.
– Смотри, какие милые, – говорила она, раскладывая их на столе. – Я сама выбирала. Хотела, чтобы у моего внука или внучки всё было самое лучшее.
Алёна смотрела на эти вещи и чувствовала, как в груди сжимается что-то тяжёлое. Ей хотелось сказать: “Подождите, я ещё не готова. Дайте мне время”. Но она молчала, потому что не хотела обидеть Антонину, которая старалась, хотела помочь, пусть и по-своему.
Когда вернулся Алексей, Антонина уже ушла, оставив после себя коробку с детскими вещами и ощущение, что будущее уже расписано без её участия. Алексей зашёл, снял куртку, посмотрел на коробку, потом на Алёну.
– Опять мама что-то принесла? – спросил он, чуть улыбаясь. – Она никак не может остановиться. Всё хочет, чтобы у нас всё было идеально.
Алёна пожала плечами.
– Она старается, – сказала она. – Хочет помочь.
Алексей подошёл, обнял её, прижал к себе.
– Мы сами разберёмся, – тихо сказал он. – Не надо торопиться. У нас всё впереди.
И Алёна снова поверила, что они справятся.
Время шло. Алёна закончила семестр, сдала экзамены, и на летних каникулах они с Алексеем решили поехать на море – впервые вдвоём, без забот, без чужих советов и ожиданий. Это были самые счастливые дни за долгое время. Они гуляли по набережной, ели мороженое, сидели на пляже до заката и говорили обо всём на свете. Алёна чувствовала себя свободной, настоящей, такой, какой она была до того, как на неё надели роль “идеальной невестки”.
Однажды вечером Алёна повернулась к мужу и тихо сказала:
– Знаешь, иногда мне кажется, что все вокруг знают, как мне надо жить. Мама переживает, чтобы я всё успевала. Твоя мама всё время что-то советует, приносит вещи, будто я сама не справлюсь. А я просто хочу, чтобы меня спросили: “А чего хочешь ты?”
Алексей помолчал, глядя на море, потом взял её руку и поднёс к губам.
– Прости, – сказал он. – Наверное, я тоже слишком мало об этом думаю. Слишком привык, что мама всё решает. Но ты права. Ты имеешь право хотеть своего. И я хочу, чтобы ты была счастлива.
Эти слова согревали её ещё долго, почти до самого конца их истории.
Но конец всё-таки пришёл. И был он резким, как цунами. Алёна была на пятом месяце. Лето стояло жаркое, душное, и она почти всё время сидела дома, потому что на улице становилось тяжело дышать. В тот день она гладила детские вещи – те самые, что когда-то принесла Антонина, – и думала, что скоро всё станет ещё лучше, что они с Лешей наконец-то будут настоящей семьёй, без чужих ожиданий, только они и их ребёнок.
Алексей вернулся раньше обычного. Не постучал, не позвал её по имени, просто вошёл, положил ключи на полку и прошёл в комнату. Алёна улыбнулась, хотела спросить, почему он так рано, но улыбка застыла на губах, когда она увидела его лицо. Он смотрел на неё холодно, будто перед ним сидела не любимая женщина, а кто-то чужой, кто мешал ему пройти.
– Я ухожу, – сказал он, не садясь, не снимая куртки. – Жить с тобой больше не собираюсь. Никогда не любил. Так что крутись теперь сама, как хочешь, мне на тебя плевать.
Алёна не сразу поняла смысл этих слов. Они звучали как плохая шутка, как нелепый сценарий, который кто-то придумал, чтобы напугать. В груди что-то оборвалось, и на секунду ей показалось, что она не может вдохнуть.
– Что? – прошептала она. – Что ты говоришь? Вчера ты обнимал меня, гладил живот…
– Вчера было вчера, – отрезал он. – Сегодня всё по-другому.
Она пыталась поймать его взгляд, найти в нём хоть каплю тепла, хоть намёк на то, что это ошибка, что он сейчас рассмеётся и скажет, что пошутил. Но взгляд был пустым, чужим, будто перед ней стоял не её муж, а незнакомый человек.
– Объясни, – просила она, чувствуя, как по щекам текут слёзы. – Пожалуйста, просто скажи, что случилось.
И он объяснил. Не сразу, не охотно, но объяснил. Оказалось, что когда-то он был влюблён в другую девушку, Карину. Они встречались, строили планы, мечтали о будущем. Но Антонина, его мать, категорически не приняла Карину. Она считала её легкомысленной, неспособной стать хорошей женой и матерью. И тогда Антонина сделала то, что считала правильным: заставила сына расстаться с Кариной и обратить внимание на Алёну.
Для Антонины Алёна была идеальной кандидатурой. Знакомая с детства, тихая, старательная, из хорошей семьи. Она видела в ней ту самую опору, которая нужна её сыну. И Алексей, устав спорить, согласился. Он начал ухаживать за Алёной, притворяясь, что испытывает к ней чувства. А когда она забеременела, он понял, что попал в ловушку. И вместо того, чтобы честно всё рассказать, выбрал самый жестокий выход – уйти именно тогда, когда Алёна уже не могла ничего изменить.
– Ты просто мстишь мне, – прошептала Алёна, когда до неё наконец дошла вся чудовищность ситуации. – За то, что твоя мама заставила тебя бросить ту девушку. Ты мстишь мне! Как будто я в чем-то виновата…
Алексей не стал отрицать. Только пожал плечами, будто это было чем-то незначительным, не стоящим её слёз.
– Жизнь несправедлива, – бросил он. – Теперь твоя очередь страдать. Карине тоже было больно и обидно.
Когда дверь за ним закрылась, Алёна долго сидела на полу, прижимая к себе маленькую распашонку, и плакала так, что казалось, сердце разорвётся от боли. Она не понимала, как можно так играть чужими чувствами, как можно строить счастье на обмане, а потом спокойно уйти, оставив после себя только пустоту и боль.
На следующий день она позвонила Антонине. Голос дрожал, слёзы снова застилали глаза, но она надеялась, что мать Алексея всё исправит, что она поймёт, какую беду натворила, и поможет.
– Пожалуйста, поговорите с ним, – умоляла Алёна. – Он не может так поступить. У нас будет ребёнок.
Антонина молчала несколько секунд, а потом сказала спокойно, почти равнодушно:
– Один раз я уже заставила его пойти против своих чувств. Больше не буду. Я просто не имею права вмешиваться, понимаешь? Но я помогу тебе с малышом. Мой внук, я это не отрицаю.
Это прозвучало с такой холодным равнодушием, будто речь шла не о сломанной жизни, а о каком-то бытовом вопросе: купить ли сахар или обойтись без него. Алёна сжимала телефон так, что пальцы побелели, и пыталась удержать внутри рвущийся наружу крик. Ей хотелось кричать: “Да не нужна мне ваша помощь! Мне нужен отец для моего ребёнка! Мне нужен муж, который не уйдёт, когда станет тяжело!” Но она не кричала. Только тихо, надтреснуто выдохнула:
– Спасибо. Но это не справедливо…
Антонина ещё что-то говорила про вещи, про смеси, про то, что “надо заранее всё предусмотреть”, но Алёна уже не слушала. В трубке звучал чужой, размеренный голос, а в груди у неё разрасталась пустота – такая тяжёлая, что казалось, она вот-вот потянет её вниз, прямо на пол, и она уже не сможет встать.
Когда разговор закончился, Алёна долго держала телефон в руке, будто он был последней ниточкой, за которую можно было держаться, а теперь и она оборвалась. Потом медленно опустила его на стол, прошла в комнату, села на край кровати и просто сидела, не двигаясь, пока за окном медленно темнело. Она не плакала – слёзы будто кончились, оставив после себя только сухость в горле и тупую боль где-то под рёбрами.
Время шло, но дни сливались в один длинный, тягучий поток. Алёна родила сына. Мальчика назвали Мишей. Он появился на свет маленьким, но крепким, с громким голосом и упрямым характером – будто с первой секунды решил, что будет держаться за жизнь обеими руками. Первые месяцы были самыми тяжёлыми. Бессонные ночи, постоянный страх сделать что-то не так, нехватка денег и ощущение, что весь мир вдруг стал враждебным, чужим, будто она шагнула в него без карты и компаса.
Единственной опорой оставалась мама. Она приходила каждый день, помогала с малышом, варила супы, гладила вещи и просто сидела рядом, когда Алёне хотелось плакать. Иногда она ничего не говорила – просто обнимала, прижимала к себе, как в детстве, и от этого становилось чуть легче. Алёна цеплялась за эти тихие минуты, как за спасательный круг: пока мама здесь, пока Миша сладко сопит во сне, пока в квартире пахнет тёплым молоком и свежеиспечённым хлебом – значит, ещё можно держаться.
От семьи Алексея не было никакой поддержки. Антонина сдержала слово – пару раз привезла коробку с детскими вещами, пару банок пюре, но делала это так, будто выполняла неприятную обязанность, которую никак нельзя переложить на кого-то другого. Разговор всегда получался натянутым, будто они были чужими людьми, случайно оказавшимися в одной комнате. А потом визиты и вовсе прекратились. И в этом молчании было даже больнее, чем в словах: не отказ, не злость, а просто тихое исчезновение, будто Алёны и Миши для них больше не существовало.
Алексей платил алименты, но только первые два года. Деньги приходили небольшие, часть зарплаты он получал в конверте, и официально сумма была смешной – её едва хватало на подгузники и детское питание. Потом выплаты прекратились вовсе. Алёна пыталась звонить, напоминать, просить о помощи, когда Миша заболел и нужны были дорогие лекарства. Алексей отвечал сухо, будто речь шла не о его сыне, а о чём-то постороннем, о чужой проблеме, которую ему зачем-то подсунули.
– У меня сейчас туго с деньгами, – говорил он. – Потом отдам.
“Потом” так и не наступило. Долг рос, а Алексей жил своей жизнью, будто у него не было ни бывшей жены, ни сына. Алёна смотрела на эти пустые обещания, на цифры, которые копились в заметках на телефоне, и чувствовала, как внутри что-то твердеет – не злоба, а какая-то упрямая решимость: она не будет ждать, не будет надеяться на то, чего не случится. Она сама поднимет сына, сама даст ему всё, что сможет.
Тем временем Алёна училась, работала, растила сына. Она брала подработки, сидела ночами над учебниками, сдавала сессии и снова бежала на работу. Усталость стала её постоянным спутником, но вместе с ней пришло и упрямство – она решила, что не позволит обстоятельствам сломать себя. Каждый маленький шаг давался тяжело, но она делала его: сдала один экзамен, потом другой, потом защитила курсовую, потом – диплом.
Институт она всё-таки закончила. Сначала это казалось невозможным, но каждый маленький шаг приближал её к цели. Диплом она получила с отличием, сама не веря, что смогла. Потом нашла работу – сначала в маленькой фирме, но постепенно её заметили, оценили трудолюбие и ответственность. Через несколько лет она уже работала в крупной компании, уверенно чувствовала себя в профессии и знала, что может обеспечить сына всем необходимым.
Миша рос. Он был любознательным, весёлым, иногда упрямым, но всегда тянулся к маме. Алёна старалась дать ему как можно больше тепла, чтобы он никогда не чувствовал себя обделённым. Она не говорила ему об отце ничего плохого, но и не пыталась создать иллюзию, будто тот просто занят или уехал далеко. Когда Миша спрашивал, почему папа не приходит, она отвечала честно, но мягко, подбирая слова так, чтобы не ранить его:
– Папа живёт своей жизнью. Он не очень умеет быть рядом, но это не значит, что с тобой что-то не так. Ты замечательный, и я тебя очень люблю.
Миша кивал, будто понимал, и бежал дальше играть. Алёна смотрела ему вслед и чувствовала, как сжимается сердце от любви и боли одновременно: ей хотелось защитить его от всего, что когда-то ранило её саму, но она знала, что не сможет. Сможет только быть рядом.
Шли годы. Миша становился старше, Алёна – увереннее. Её жизнь постепенно обретала форму, в которой было место и работе, и отдыху, и маленьким радостям. Она научилась не оглядываться на прошлое, не позволять старым обидам управлять её решениями. Но иногда, в самые тихие минуты, когда дом засыпал, а она ещё сидела с чашкой чая у окна, прошлое возвращалось – не криком, а шёпотом, который было невозможно не услышать.
А потом прошлое постучалось в дверь. Алексей вдруг объявился. Не пришёл лично, не позвонил, а начал писать в соцсетях, жаловаться друзьям, что бывшая жена не даёт ему видеться с сыном, требует только деньги и вообще ведёт себя несправедливо. Алёна читала эти посты, и внутри поднималась волна холодного гнева – не из-за слов, а из-за того, как легко он превратил их жизнь в красивую историю, где он – жертва, а она – злодейка. Она сжимала телефон в руке, чувствуя, как ногти впиваются в чехол, и старалась дышать ровно, чтобы не сорваться. Ей не хотелось, чтобы Миша, случайно наткнувшись на эти записи, начал сомневаться в том, что его любят, что он кому-то нужен.
Она не стала вступать в публичные споры. Не хотела, чтобы их личная боль стала достоянием чужих людей, которые будут кивать, цокать языком и делать выводы, не зная ни её, ни Миши, ни всей этой истории. Вместо этого она написала Алексею одно короткое сообщение:
“Хочешь видеть сына – выплати сначала долг по алиментам. Потом поговорим”.
Ответа не было. Алексей продолжал жаловаться, собирать сочувствие, строить из себя обиженного отца, но к делу так и не перешёл. Алёна пожала плечами и закрыла эту тему для себя. Ей было всё равно, что он говорит. Главное, что её сын рос в спокойной, любящей обстановке, и этого было достаточно...
~~~~~~~~~~~~~~~~~~
А потом случилась эта сцена в столовой с Татьяной – и прошлое снова навалилось тяжёлым грузом, будто и не было всех этих лет, когда она училась не оглядываться назад.
После разговора с Татьяной Алёна вернулась в кабинет, села за стол и какое-то время просто смотрела на экран монитора, не видя ни писем, ни задач. В голове шумело, а перед глазами стояли картинки, которые она давно старалась не вытаскивать на свет: Антонина, сияющая на свадьбе, её восторженные тосты, её уверенные слова о том, какая Алёна чудесная невестка; потом – та же Антонина, отводящая взгляд, когда Алёна умоляла её поговорить с сыном; и Алексей, спокойно сообщающий, что ему плевать.
К обеду шум в голове немного стих, и она принялась разбирать накопившиеся письма. Работа действовала как якорь – заставляла держаться за настоящее, не давать себе проваливаться в воспоминания. К концу дня она даже почувствовала лёгкое удовлетворение от того, сколько всего успела сделать.
Вечером она забрала Мишу из секции. Он выбежал из дверей, раскрасневшийся, с растрёпанными волосами, и сразу начал рассказывать про тренировку, про то, как у него наконец-то получилось сделать сложный элемент, и про друга, который чуть не упал, но в последний момент удержался. Алёна слушала его, улыбалась, кивала, и с каждым его словом прошлое становилось чуть менее острым, чуть менее способным ранить.
– Мам, а давай пиццу закажем? – спросил Миша, когда они уже шли по улице. – Я так проголодался, будто три дня ничего не ел.
Алёна рассмеялась – искренне, легко, без напряжения. Этот смех был как глоток свежего воздуха после долгого, душного дня.
– Давай, – согласилась она. – Но только одну. И ты всё равно должен съесть салат.
Миша театрально закатил глаза, но тут же снова заулыбался.
– Ладно, салат так салат, – махнул он рукой. – Зато пицца будет моя любимая.
Дома они устроились на диване, включили какой-то лёгкий сериал, ели пиццу и смеялись над нелепыми ситуациями, которые там происходили. Миша болтал без умолку, и Алёна вдруг поймала себя на мысли, что это и есть её счастье – вот такое, простое, без пафоса и громких слов. Не идеальная картинка из чужого представления о семье, а их с Мишей маленький мир, в котором им спокойно и хорошо.
На следующий день в офисе будто ничего и не произошло. Татьяна держалась в стороне, не подсаживалась, не бросала косых взглядов. Иногда они встречались в коридоре, кивали друг другу, и на этом всё заканчивалось. Алёна не стремилась к примирению, но и не держала обиды. У каждого своя правда, и не всегда она совпадает с чужой…