– А жена ваша где? – с подозрением спросила Тамара Ильинична.
Кирилл отчего-то покраснел.
– Ушла.
– Понятно, – протянула женщина.
Няню Кирилл нашёл по объявлению на подъезде. Текст был написан от руки: «Няня с опытом. Могу присмотреть за вашими детьми как на своей, так и на вашей территории. Опыт у меня большой, сама многодетная мама. Звонить в любое время». И номер телефона – крупно, на пол-листа, будто это самое главное.
Он сфотографировал объявление на телефон и ещё два дня не звонил. Не потому, что забыл, просто набрать номер означало признать, что он не справляется. Что бывшая жена была права, когда обвиняла его в том, что он не понимает, как ей сложно одной с ребёнком.
– Я ничего с тобой не вижу! – кричала Люся. – Только ребёнок и уборка! А я жить хочу, понимаешь? От тебя ни помощи, ни поддержки.
Кирилл ничего не заметил, когда его школьный приятель остановился у них на неделю. Жена сначала была против, но, когда Алекс приехал, встретила его приветливо. Кирилл ещё порадовался тогда, дурак. Через неделю Алекс вернулся в Казахстан, а через два месяца жена заявила Кириллу, что уходит от него.
– Я не разрешу вывезти сына за границу, – сказал тогда Кирилл.
– Ну, оставляй тогда сына себе, – фыркнула она.
Сначала Кириллу казалось, что всё будет нормально: сын в садике, работа у него нормированная, ну, разве что придётся самому есть готовить. Но на деле оказалось всё не так просто. Он звонил маме, просил её приехать, но мама сказала:
– Мне вас хватило, дай мне для себя пожить немного! Говорила тебе – не надо спешить со свадьбой и детьми! Сам теперь разбирайся!
Поэтому он и стал искать няню.
Няня пришла в четверг, ровно в восемь вечера, как и договаривались.
– Меня зовут Тамара Ильинична, – сказала она и шагнула в прихожую раньше, чем он успел посторониться. – Обувь снимать?
Она была пожилая, плотная, с короткой стрижкой и серьгами-гвоздиками в ушах. От неё пахло чем-то сладковатым и приятным.
– Снимать, – сказал Кирилл и почему-то добавил. – Только у нас тапок нет.
– Будут, – пообещала Тамара Ильинична.
Она разулась, поставила сумку на пол в коридоре и, не дожидаясь приглашения, прошла на кухню. Кирилл двинулся за ней, чувствуя себя лишним в собственной квартире. На кухне было грязно: стояла тарелка с остатками макарон, чашка с чайным засохшим пакетиком, на столе валялся пластилин. Тамара Ильинична оглядела это хозяйство, но ничего не сказала.
– Ну, – сказала она, когда он отодвинул тарелку, – рассказывайте.
– Что рассказывать?
– Всё. Где мать. Как мальчик. Что ест, что не ест. Болеет чем. В сад ходит?
Кирилл рассказал. Тамара Ильинична слушала, кивала, иногда поджимала губы. Когда он закончил, она сказала:
– Понятно. Ребёнок брошен. Будем исправлять.
Кирилл хотел возразить, но не стал. В конце концов, она была права – по крайней мере, мать и правда бросила Тиму. Они обсудили условия и оплату, и уже на следующий день Тамара Ильинична зашла утром, чтобы отвести Тиму в садик, а вечером забрала его и приготовила ужин. Грязная посуда с кухни пропала, а в коридоре и правда появились тапочки. Через пару месяцев Кирилл уже и представить себе не мог, как они с Тимой жили без Тамары Ильиничны.
– Вы наша спасительница! – говорил он, когда она в очередной раз погладила ему рубашку, хотя он её об этом совсем не просил.
– Да мне совсем несложно. Только, знаете, что? Жена вам нужна. И Тимуру – мать. Нечего ходить в мятом, женщины такое не любят. Есть у вас на работе девушки приличные?
– Ой, да что вы, Тамара Ильинична, какие девушки! И вообще, я разочаровался в браке.
– Из-за одной гулящей? Я вас умоляю! Кругом много прекрасных и верных женщин, вы присмотритесь получше. Вон хотя бы соседка ваша, Алиса – хорошая девочка, и Тима с её дочкой дружит.
Алиса была симпатичной, как раз во вкусе Кирилла – миловидная, с нежным румянцем и тихим голосом. Но к новым отношениям он был не готов.
– Вот и пусть дружат, – ответил он Тамаре Ильиничне. – А мне и одному неплохо живётся.
Тамара Ильинична вздохнула, но больше ничего не сказала, и Кирилл был ей благодарен. Он никому не говорил, что всё ещё следит за соцсетями бывшей жены и скучает по ней.
В тот день Люся выложила фотографию в свадебном платье с заметно округлившимся животиком. Кирилл смотрел на эту фотографию и задыхался. Хотелось напиться, но стыдно было то ли перед сыном, то ли перед Тамарой Ильиничной. И он просто пошёл бродить по городу, чтобы хоть немного успокоиться. Когда начался дождь, он пошёл в первую попавшуюся кофейню. Кофейня была маленькая, зажатая между аптекой и салоном сотовой связи. У стойки никого не было. За столиком у окна сидела пара – девушка смеялась, парень что-то рассказывал, размахивая руками. Кирилл подошёл к стойке и только тогда заметил её.
Бариста стояла спиной, насыпая кофе в рожок. Невысокая, худая, с тёмными волосами, собранными в неряшливый пучок. На ней была чёрная футболка, и на левом предплечье темнела татуировка – что-то геометрическое. Она обернулась, и Кирилл увидел её лицо – резкое, с острыми скулами, без косметики, с тёмными кругами под глазами, как будто она не спала неделю.
– Чего вам? – спросила она.
Не «здравствуйте», не «что будете заказывать». Просто «чего». Голос низкий, с хрипотцой, как будто она простужена или много курит.
– Кофе, – сказал Кирилл. – Американо.
– Большой или маленький?
– Большой.
Она кивнула и отвернулась. Никакой улыбки. Никакого «вам с собой или здесь». Кирилл стоял и смотрел, как она варит кофе – движения резкие, точные, никакой лишней суеты. Она не пыталась понравиться. Ей было всё равно. И от этого «всё равно» Кириллу вдруг стало легче – как будто он вышел из душной комнаты на сквозняк.
– С вас сто восемьдесят, – сказала она, поставив стакан на стойку.
Он протянул карту, провёл по терминалу, взял кофе и отошёл к окну. Кофе был горячий, горький, без сахара – такой, как он любил. Он пил и чувствовал, как горечь оседает на языке, и это было хорошо. Правильно.
Кирилл просидел в кофейне час, наблюдая за неприветливой баристой. Она ему совсем не нравилась – ничего милого и женственного. Но почему-то хотелось за ней наблюдать.
На следующий день он пришёл снова. Просто заехал после работы. Сказал себе, что тут хороший кофе и что ему по пути. Бариста была та же. Сегодня на ней была футболка с надписью «Я не злая, я просто не выспалась», и Кирилл чуть не усмехнулся. Она узнала его – он понял это по тому, как она чуть приподняла бровь, – но ничего не сказала.
– Американо, большой, – сказал он.
– Сто восемьдесят.
Он заплатил. Взял кофе. Сел за тот же столик у окна. Она занималась своими делами: протирала кофемашину, переставляла чашки, что-то записывала в блокнот. Они не разговаривали. И это было лучшее молчание в его жизни – молчание, которое ничего не требовало, не ждало, не давило.
Он стал приходить каждый день. Через неделю он знал, что её зовут Ева, что она работает без выходных и никогда не улыбается посетителям. Что на левой руке у неё нет обручального кольца, но есть след от него – светлая полоска на загорелой коже. Через две недели он знал, что она огрызается на любой вопрос. Когда он спросил, какое пирожное она посоветует, она сказала: «Я не диетолог». Когда он заметил, что музыка в кофейне слишком громкая, она ответила: «Не нравится – есть дверь». Когда он попытался пошутить про погоду, она посмотрела на него, как на идиота и сказала: «Погода как погода».
Кирилл не понимал, почему приезжает сюда и пьёт каждый вечер крепкий кофе, от которого потом не может уснуть.
– Почему вы сюда ходите? – спросила она однажды.
Кирилл не сразу понял, что она обращается к нему.
– Что?
– Вы ходите сюда каждый день. Третий месяц. У вас что, дома кофе нет? Или кофеен других нет?
Он помолчал.
– Здесь вкусный кофе.
– Враньё. У нас средний кофе. Зерно дешёвое, машина старая. Я бы себе такой не сварила.
– Тогда не знаю.
Она помолчала. Потом оперлась локтями о стойку, посмотрела на него – долго, пристально, как будто видела впервые.
– Ладно, – сказала она. – Хотите честно? Я знаю таких, как вы. Бросила жена, да? Ушла к другому? И вы теперь ходите сюда, потому что вам надо куда-то ходить, куда-то, где вас не знают и не жалеют. Я угадала?
У Кирилла пересохло во рту.
– Практически, – сказал он. – Только она ещё и ребёнка бросила. Сына. Ему пять.
Ева прищурилась. Что-то промелькнуло в её глазах – быстрое, как облако в ветреный день, – и исчезло.
– Сына, – повторила она. – А вы её любили, наверное. И до сих пор любите. Сидите тут, мокрый, несчастный, и думаете, что жизнь кончена.
– Я так не думаю.
– Думаете. У вас на лице написано.
Он почувствовал, как внутри закипает раздражение. Нет, не раздражение – что-то другое, острее, горячее. Никто не говорил с ним так. Ни Тамара Ильинична с её жалостливой опекой, ни коллеги на работе, которые знали обо всей этой ситуации. Все обращались с ним как с фарфоровой чашкой, которая треснула и вот-вот разобьётся. А эта женщина – она просто била по трещине, и не из жалости, а из какого-то холодного, почти научного интереса.
– Вы вообще кто такая, чтобы так со мной говорить? – спросил он.
– Никто. Бариста. Варю вам кофе за сто восемьдесят рублей. Можете не слушать.
– А вы? – он не узнал свой голос. – У вас-то что? Тоже кольца нет. Тоже, наверное, кто-то бросил? Или вы сами бросили?
Она выпрямилась. Лицо у неё стало каменным – ни злости, ни боли, просто камень.
– Я никого не бросала, – сказала она тихо. – И меня никто не бросал. Не все живут вечно, знаете ли.
В кофейне стало тихо. Кирилл стоял и не знал, что сказать. У него не было слов. Не было ничего, что можно было бы ответить женщине, у которой всё было куда хуже, чем у него самого.
– Извините, – сказал он наконец.
– Ничего, – ответила она.
На следующий день он не пошёл в кофейню. И на следующий. Не мог объяснить себе, почему. Но на третий день понял, что не может думать ни о чём, кроме неё. И поехал.
Она была на месте. Увидела его, и на лице у неё мелькнуло что-то – он не успел понять, что именно. Может быть, удивление. Может быть, облегчение.
– Американо, большой, – сказал он.
– Сто восемьдесят.
Когда он брал стаканчик, их пальцы соприкоснулись на секунду – и оба сделали вид, что ничего не заметили. Он сел за свой столик. Она варила кофе. Всё было как раньше – и в то же время по-другому. Как будто между ними теперь было не пустое пространство, а что-то живое, натянутое, гудящее, как провод под напряжением.
Когда он допил кофе и встал, она вдруг сказала:
– До завтра.
Он вышел на улицу и впервые за долгое время улыбнулся.
– Чего это вы сегодня такой счастливый? – спросила Тамара Ильинична.
– Не знаю, – соврал он. – Просто настроение хорошее.
– Вот и отлично, – отозвалась она. – А мы сегодня снова гуляли с Сонечкой. Мама у неё – золото. Сама растит, сама работает, и ведь не жалуется.
Кирилл молчал.
– Я её пригласила в субботу, – сказала няня буднично.
– Кого?
– Алису. Маму Сонечки. На чай. С пирогом. Вы будете дома?
– Тамара Ильинична, – сказал он медленно, как говорят с детьми. – Я же говорил, что не нужно искать мне жену.
– А вас никто не спрашивает. Я её пригласила не для вас, а для мальчика. Тиме нужны друзья. Ему нужно общение.
В субботу Тамара Ильинична хлопотала на кухне с таким размахом, словно ожидала делегацию из министерства. Стол был накрыт парадной скатертью – белой, с вышивкой по краям, которую Кирилл не видел никогда в жизни. Чайник блестел, в вазочке лежали конфеты – шоколадные, с орешками, явно купленные специально для гостей.
– Вы чего в пижаме? – накинулась на него Тамара Ильинична. – Гости через час. Марш одеваться.
– Я не нанимался в женихи, – сказал Кирилл.
– А придётся. Рубашку голубую наденьте. Я погладила.
Он надел. Не потому, что послушался, а потому что спорить с Тамарой Ильиничной было бесполезно – проще подчиниться сейчас, чтобы сохранить силы для более важного сражения.
Гости пришли через полчаса. Алиса была одета просто: джинсы, светлый свитер, никакой косметики, кроме блеска для губ. Волосы светлые, собраны в хвост. Улыбка у неё была хорошая – мягкая, чуть застенчивая, как у человека, который не привык быть в центре внимания.
– Здравствуйте, – сказала она и чуть покраснела. – Я Алиса. Мы с вами, кажется, в лифте пару раз встречались.
Кирилл кивнул.
– Кирилл, – представился он.
Тамара Ильинична разливала чай. Вид у неё был торжественный и немного зловещий, как у режиссёра, который вывел актёров на сцену и теперь ждёт, когда они начнут играть по сценарию. Кирилл взял чашку, отпил, обжёг язык. Алиса тоже взяла чашку – осторожно, держа за донышко. Молчали.
– Ну, – сказала Тамара Ильинична бодро, – рассказывайте. Алиса, вы ведь в страховой работаете?
– Да. Агентом. Оформляю полисы, езжу по клиентам. Не очень интересно, если честно.
– А Кирилл у нас в логистике. Грузоперевозки. Очень интересно.
Кирилл бросил на няню взгляд, который должен был означать: «Прекратите немедленно». Но Тамару Ильиничну такие взгляды не брали. Она продолжала щебетать, заполняя паузы, как ведущая ток-шоу, которой нужно любой ценой удержать внимание аудитории.
Пирог был вкусный. Алиса ела аккуратно, крошки собирала на блюдце. У неё были красивые руки – с длинными пальцами, без колец. Она была красивая вообще – правильной, спокойной красотой, которая не бросается в глаза, но остаётся в памяти. Кирилл поймал себя на мысли, что сравнивает её с Евой, и сравнение было не в пользу Алисы. Алиса была акварелью – нежной, прозрачной, чуть размытой. Ева была углём – резкой, чёрно-белой, без полутонов.
Алиса рассказывала про Соню – как та учится читать, как боится темноты, как любит динозавров, хотя «девочкам вроде не положено». Тима и Соня перебрались в детскую, и оттуда доносился весёлый детский смех. Кирилл слушал Алису и думал о том, что она действительно хорошая. Правильная. Такая, какую хотела бы видеть рядом с ним Тамара Ильинична. Такая, с которой можно построить тихую, спокойную жизнь.
Но ему не нужна была тихая жизнь. Ему нужна была Ева.
Он понял это с окончательной ясностью именно сейчас, сидя за столом с парадной скатертью, перед красивой, милой, удобной женщиной, которая смотрела на него с робкой надеждой. Ему не нужна была акварель. Ему нужен был уголь. Резкий, пачкающий руки, оставляющий следы.
Когда Алиса и Соня ушли, Тамара Ильинична устроила ему разнос.
– Вы вообще думаете, что делаете? – шипела она, собирая чашки со стола. – Алиса – золото. Квартира своя, работа хорошая, дочка воспитанная. А как она на вас смотрела! Вы что, не видите, что она вам подходит? Она такая же, как вы, – с ребёнком, брошенная, тихая.
– А я не хочу тихую, – вдруг сказал Кирилл.
– А чего вы хотите? – Тамара Ильинична остановилась посреди кухни, держа в одной руке чайник, в другой – салфетку.
Он уже знал чего хотел. Но сказать об этом не мог.
На следующий день Кирилл купил цветы. Стоял в переходе метро, смотрел на вёдра с розами, хризантемами, какими-то синими колючими шарами, названия которых не знал, и чувствовал себя идиотом.
– Вам какие? – продавщица смотрела на него с тем особым равнодушием, которое вырабатывается у людей, вынужденных задавать один и тот же вопрос по много раз за день.
– Не знаю. Может быть, розы? Это банально, конечно, но…
– Женщины любят розы, – кивнула продавщица. – Вам сколько? Букет собрать или просто?
По дороге в кофейню он репетировал слова. «Ева, я дурак. Ева, я понял, что не могу без тебя и дня. Ева, я не знаю, что у тебя было в прошлом, но я хочу быть с тобой». Слова были чужие, как из плохого кино. Он повторял их про себя и не мог решить, как правильно сказать ей о своих чувствах.
Кирилл припарковал машину за два дома – там был удобный парковочный карман. Шёл и волновался как мальчишка, прижимая к груди розы.
У входа в кофейню стояла Ева. Она была не в футболке, а в лёгком плаще – значит, вышла на минутку, покурить или просто подышать. В одной руке у неё была сигарета, а второй она держала за руку мужчину.
Мужчина был высокий, темноволосый, в дорогом пальто. Он что-то говорил Еве, наклонившись к самому уху, и она – Ева, которая никогда не улыбалась, Ева, у которой лицо было как камень, – она улыбалась. Тепло, открыто, как улыбаются только тем, кого знают очень давно и очень близко.
Кирилл стоял и смотрел. Розы в его руке вдруг стали тяжёлыми, как будто налились бетоном. Ева поднесла сигарету к губам, затянулась, выпустила дым – и снова посмотрела на мужчину, и снова улыбнулась. Тот поправил ей воротник плаща – заботливо, по-хозяйски.
Кирилл развернулся и пошёл обратно. Мимо салона сотовой связи, мимо аптеки. У первой же урны он остановился, сунул в неё цветы – они не помещались, торчали наружу красными бутонами – и пошёл дальше. Он не оглянулся. Если бы оглянулся, то увидел бы, что Ева, прощаясь, обняла мужчину и вернулась в кофейню. Что мужчина сел в машину и уехал. Но он не оглянулся.
Дома пахло пирогом – Тамара Ильинична снова пекла что-то с яблоками и корицей, и запах этот, обычно уютный, сейчас раздражал.
– Вы чего такой? – спросила Тамара Ильинична, выглядывая из кухни. Руки у неё было в муке, и серьги-гвоздики поблёскивали в ушах. – Случилось что?
– Ничего, – сказал Кирилл, снимая ботинки. – Всё отлично. Тамара Ильинична, а та ваша затея… ну, с Алисой. Она ещё в силе?
Тамара Ильинична замерла.
– В смысле?
– Ну, я тут подумал… Дайте мне её телефон. Я хочу её в театр пригласить.
Он сам не знал, зачем это говорит. Может быть, чтобы забить чем-то гулкую пустоту внутри – ту, что осталась после выброшенных красных роз. Может быть, чтобы доказать себе, что он кому-то ещё нужен.
Тамара Ильинична смотрела на него долго, прищурившись.
– Ладно, – сказала она медленно. – В театр так в театр. Только костюм наденьте, а не этот ваш свитер, который вы сто лет носите.
В театр они пошли через неделю. Тамара Ильинична осталась с Тимой и Сонечкой, и вид у неё был такой, словно она командовала не детьми, а целым полком. «Идите, – сказала она, выталкивая Кирилла из квартиры. – И чтоб без глупостей. Алиса – золото».
Алиса действительно была золотом. В театре она сидела тихо, сложив руки на коленях, и смотрела на сцену с тем внимательным, чуть напряжённым выражением, с каким смотрят люди, не привыкшие к театрам. На ней было тёмно-синее платье – простое, но красивое. От неё пахло чем-то цветочным. В антракте она сказала: «Мне очень нравится. Спасибо, что пригласили». Кирилл кивал, покупал ей шампанское, говорил что-то про режиссёрскую трактовку – и чувствовал себя актёром в плохой пьесе.
А потом он увидел его. Мужчину, который стоял с Евой у кофейни. Он вёл под руку женщину. Не Еву. Другую. Светловолосую, смеющуюся, с круглым животом – беременную, очевидно. Она прижималась к его плечу и что-то щебетала, а он смотрел на неё сверху вниз с тёплой, немного снисходительной улыбкой. Той самой, с какой поправлял Еве воротник.
Внутри у Кирилла что-то взорвалось. Не ревность – другое, острее, горячее. Ярость. Не за себя – за Еву. За то, что её обманывают. Что ей улыбаются, а за спиной водят в театр другую, беременную, законную.
– Извините, – сказал он Алисе. – Я сейчас.
И пошёл через фойе, раздвигая плечом людей с бокалами шампанского. Мужчина заметил его, когда Кирилл был уже в двух шагах. Улыбка у него на лице сменилась недоумением.
– Вы что-то хотели?
– Не стыдно? – Голос у Кирилла был чужой, хриплый. – Крутить сразу с двумя?
Женщина перестала смеяться. Прижала ладонь к животу, напряглась.
– Что, простите? – мужчина нахмурился. – Вы кто такой? Мы знакомы?
– Нет. Но Еву я знаю. Бариста из кофейни на Садовой. Вы с ней стояли неделю назад, руку ей жали, в глаза заглядывали. А это кто? – Кирилл кивнул на женщину. – Жена?
Мужчина молчал секунду. А потом вдруг расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову.
– Ева, – выдохнул он сквозь смех. – Ну конечно. Вы про Еву. Это моя сестра.
Кирилл замер.
– Что?
– Сестра. Родная. У нас мать одна, если вам так интересно. Я к ней в кофейню заезжал – день рождения у неё был.
Кирилл стоял и чувствовал, как краска заливает лицо. Не просто краска – жар, стыд, что-то липкое и невыносимое, как будто его окунули в кипяток. Алиса подошла сзади, тронула его за локоть:
– Кирилл, что случилось? Всё в порядке?
– Хорошо, – сказал он. – Всё хорошо. Извините. – это уже мужчине. – Извините меня. Я идиот.
– Бывает, – сказал мужчина, всё ещё улыбаясь. – Ева, кстати, говорила про одного придурка, который ходит к ней каждый день и пьёт кофе. Наверное, это вы.
Кирилл не ответил. Он развернулся и пошёл к выходу.
– Спектакль же не закончился, – растерянно сказала Алиса, догоняя его в гардеробе.
– Извините. Алиса, извините. Я не могу. Я дурак. Я полный, абсолютный дурак, и вы заслуживаете кого-то лучше. Не меня.
Она смотрела на него долго, спокойно, без обиды. Только чуть дрогнули губы.
– Вы её любите, да? Ту, из кофейни? Я так и поняла, – она вздохнула. – Езжайте. И берегите себя.
– Вы… спасибо, – выдохнул он. – Вы хорошая. Правда.
– Знаю, – сказала она и слабо улыбнулась. – Но хорошая – это не всегда то, что нужно.
Он вышел из театра и побежал. Поймал такси, назвал адрес, сидел на заднем сиденье. Кофейня закрывалась в десять. Было без четверти.
Кирилл влетел в дверь, когда Ева уже переворачивала стулья на столы, готовясь к уборке. Она обернулась на звон колокольчика, увидела его – и замерла.
– Ты, – сказала она.
– Я дурак, – выпалил он. – Я полный, абсолютный, непроходимый дурак. Я видел тебя с мужчиной. Думал – это… ну, неважно. Оказалось – брат. Я извинился перед ним в театре. И теперь я здесь.
Она стояла, не двигаясь. Тряпка для столов свисала с её руки. На левом предплечье темнела татуировка – острые линии, геометрия, узор, который он так и не успел рассмотреть.
– Ева, я тебя люблю, – сказал он. – Я знаю, что ты колючая, что ты грубишь посетителям, что у тебя кофе отвратительный. Но я тебя люблю. И мне всё равно, что у тебя было. Я просто хочу быть с тобой. Если ты меня, конечно, не прогонишь.
Она положила тряпку на стол. Сделала шаг к нему.
– Я всё поняла, – сказала она тихо. – Давно. Ты думаешь, я не видела, как ты смотришь? Я всё видела. Но я не уверена, что у нас что-то получится. Я сложная. Со мной трудно. Ты себе даже не представляешь насколько.
– Тогда я буду приходить сюда каждый день, – сказал Кирилл. – Пока ты не решишь попробовать. Год. Два. Десять лет. Я упрямый.
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. И вдруг – впервые за всё время, что он её знал, – улыбнулась. Не той улыбкой, что для брата, а другой – маленькой, кривоватой, как будто пробующей мир на вкус.
– Ладно, – сказала она. – Давай попробуем. Только при одном условии.
– Каком?
Ева взяла с вешалки свою куртку – кожаную, старую, с потёртостями на рукавах. Выключила свет над стойкой.
– Хватит пить этот отвратительный кофе. Завтра я сварю тебе нормальный. У тебя дома. С сыном познакомишь. Идёт? А сейчас пошли, проводишь меня до метро.
И они пошли. Кирилл шёл рядом с самой необыкновенной женщиной в мире и был абсолютно, бессовестно счастлив…