Уже в конце XVI века Думный дьяк Иван Грязев имел в усадьбе Люберцы дом – многоярусную повалушу с выступающим двухмаршевым крыльцом и трехчастными жилыми покоями (сейчас на этом месте Люберецкий Дом Культуры). В XVIII веке Екатерина заложила дворец на противоположном берегу пруда и пригласила видного архитектора Карла Бланка. В саду люберецкой усадьбы гулял князь Меньшиков и историк Карамзин. На месте разрушенного в 1936 году Преображенского храма и кладбища располагался городской стадион «Торпедо»...
Часть 1. История усадьбы Люберцы.
Грязевы, Милославские, Прозоровские, Меньшиковы...
“В Островецком стану за дьяком Иваном Кирилловым сыном Грязева полдеревни Назаровы, Либерицы тож … на речке на Либерице, а в ней двор вотчинников да крестьянских 6 дворов… Да за подьячим за Федором за Дементьевым сыном Порошина полдеревни Назаровы, Либерицы тож … на речке на Либерице, а в ней 3 двора”.
Но и до Грязева с Порошиным были у деревни свои хозяева. Из той же писцовой книги за 1623-24 год можно узнать, что половина деревни попала Грязеву по закладной Семена Давыдова в 1621 году, а Давыдову досталась она как приданое своей жены Прасковьи Куприяновой, дочери Горсткина. А еще раньше это было поместье Михаила Старого и Богдана Озарнова. Вторую половину деревни приобрел (заметим, тоже в 1621 году) Федор, сын Дементия Порошина по закладной жены (вдовы) Татьяны Кирилловны Горсткиной да сына ее Василия. Получается, что после смерти Куприяна Горсткина его вотчина, поделенная между вдовой и зятем на две неравные части, была отдана в залог.
Федор Порошин в дальнейшую историю нашего города не вписывается: вскоре он продал свою долю какому-то Кузьме Трусову, а тот в 1627 году – Ивану Грязеву, который и стал единоличным властелином деревни Назарово-Либерицы. Грязев был думным дьяком, а они, думные дьяки, занимали не последнее место в российском государстве, уступая только боярам, окольничим и думным дворянам. Все Грязевы похоронены в ограде Симонова монастыря в Москве. Простых смертных там не хоронили, в советское время монастырь, к сожалению, был взорван. Уцелей те старинные писцовые книги, возможно, и юбилей города люберчане могли бы отпраздновать раньше, и тайны его названия не существовало бы…
Возможно, Грязеву незаконно достались Люберцы. Если он преступил закон, требовалось замести следы, уничтожить некоторые сведения о Люберцах. Кажется, это ему удалось. В те стародавние времена рукописи не сшивались в одну тетрадь, в книжечку, не завязывались тесемками в папках, а подклеивались лист к листу по нижнему обрезу, составляли длинную ленту, которую свертывали в трубку, рулон, свиток, столбец. Подписи чиновников, отвечавших за документ, ставились на чистой оборотной стороне в местах склейки листов.
Ученые обратили внимание на то, что столбцы писцовых книг 1573-1574 годов нарушены, не достает начальных листов. Соответственно и копии, снятые с них, страдают тем же недостатком. Мы нашли в этих копиях деревню Кудиново на Москве-реке, сельцо Михнево на Пехорке, пустошь Остееву, что прежде значилась деревней Жулебино. Все это неподалеку от нас, но ни Назарово, ни Либерец не обнаружили. Листы утеряны. Но больше всего нас поразило такое открытие: по склейкам была пометка: “Скреплял дьяк Иван Грязев”. Не он ли вынул листы о Люберцах? Это, конечно, гипотеза, но весьма правдоподобная.
Столбцы писцовой книги 1576 года тоже скреплены подписью Грязева. Мелькают знакомые названия: Перово, Тетеревники, поместье Ивана Жулебина… Но Либерец нет – часть листов пропала. Это опять-таки в копиях. А рукописи-оригиналы? Их и подавно нет. Сгорели в страшном пожаре 1626 года, когда погиб весь до основания архив Поместного приказа. Кто знает, не было ли это преднамеренным поджогом?
Грязев имел в центральной усадьбе какой-никакой, а дворец – многоярусную повалушу с выступающим двухмаршевым крыльцом и трехчастными жилыми покоями. И это еще не все. Грязев построил в своей резиденции православную церковь. Известна даже точная дата. В книгах Патриаршего приказа за 7140 год, а по-новому, за 1632 год, записано:
“Новоприбылая церковь в Московском уезде, в вотчине дьяка Ивана Грязева, во имя Преображенья Господня да в пределе Иоанна Предтечи, дани положено 5 алтын 2 деньги, и нынешнего 140 (1632) года, февраля в 24 день, по челобитью дьяка Ивана Грязева, дана ему Государева Патриархова несудимая грамота, а велено ему с той церкви дань платить на Москве вдвое. И февраля в 28 день те деньги на нынешний 140 год платил Иван Грязев”.
Храм, основанный Грязевым, разумеется, с перестройками, служил люберчанам три долгих столетия, и был уничтожен, как и многие другие церкви, в середине 30-х годов нашего века. Колокола были свезены в подвалы завода имени Ухтомского и в Великую Отечественную войну, видимо, пошли на переплавку. Церковная изгородь были перенесена к зданию школы № 1, а потом и она бесследно исчезла. С постройкой церкви Либерицы стали не деревней, а селом.
После смерти Ивана Грязева Назарово-Либерицы перешли к его брату Мине и сестре Прасковье, которая была замужем за Яковом Михайловичем Милославским, и, овдовев, осталась с двумя сыновьями – Федором да Григорием. В 1646 году в селе было 18 крестьянских дворов и 45 душ взрослого населения. Немало по тем временам. Мина Грязев почил в бозе в 1661 году. Был он бездетен, и на нем люберецкая ветвь Грязевых по мужской линии пресеклась. Все перешло к Милославским.
Братья Милославские, продолжая политику Грязевых, округляли свои владения. Так, купили у Салманиды, дочери Бориса Бартенева, деревню, что была раньше пустошью Елманова, а Иванова тож, на речке на Либерице. Прибрали к рукам пустошь Пулово, урочища на Сосновце, на Полянке, у Повалушек, на Студенце. Это были мелкие земельные участки. К 1658 году было всего распахано десять с половиной десятин новоприобретенной земли. Но, как говорится, с миру по нитке... Владения Милославских перешагнули речку Либерку. В переписях 1657 года сказано: “Описана и измерена в Московском уезде Островецкого стану пустошь Петраково на речке на Либерице, на ней место дворовое, пашни паханые наездом”. Наезжали, надо полагать, из Люберец. Постоянно никто там не жил. Так, впервые зафиксирована в документах пустошь Петракова, которая через столетие заявила о себе как деревня Панки.
В 1674 году, после смерти Федора Милославского, его вотчина Назарово-Либерицы была куплена Приказом тайных дел. О том и надлежащая бумага сохранилась:
“Купчая из Поместного приказу в Приказ Тайных Дел на вотчину окольничего Федора Яковлевича да брата его стольника Григория Милославских, 7182 года (в переводе на наш календарь, 1674-го), мая в 24 день, за приписью дьяка Андреяна Яковлева, в Московским уезде, в Островецком стану, на село Назарово, Либерицы тож, с сельцом, и с деревнями, и с пустошьми… дано из Приказу Новые Чети за ту вотчину 3000 рублев, в том числе 2000 рублев на помин в Знаменской монастырь, а остальные – пленным на окуп”.
Приказом Тайных Дел лично руководил царь Алексей Михайлович, а после того, как Приказ Тайных Дел был распущен, Люберцы были отданы боярину Ивану Михайловичу Милославскому. По описи, проведенной в 1676 году, после смерти царя Алексея Михайловича, в селе числилось 10 крестьянских дворов, в них 31 житель, да был двор вотчинников, да двор боярский, да ДВЕ церкви.
Одна, возведенная в 1632 году в честь Преображения Господня, была разрушена в 1930-е гг. Вторая, Казанской Божией Матери, была сооружена пораньше, до 1627 года, на пустоши Микулиной, ставшей потом сельцом. Видимо, небольшие размеры сделали ее мало заметной и она затерялась среди более просторных хором. Ее объехали стороной, не разглядев. Поэтому она и уцелела. На первый взгляд она напоминает по своей красоте и архитектуре деревянную церквушку, что пристроилась на берегу Белого озера в поселке Косино. Характерно, что при досмотре 1688 года писцы пишут “сей церкви и церковной земли не наехали, потому что никто не указал”.
Священник Скворцов в своем научном исследовании “Уничтоженные в Московском уезде церкви”, издания 1902 года, делает предположение, что эти два храма находились в разных точках селения, в некотором отдалении друг от друга. Это соответствует схеме расположения русской армии в Люберцах после отступления из Москвы в сентябре 1812 года, на которой условными топографическими знаками (крестиками) показаны две церкви. Одна там, где ныне Дворец культуры, вторая – за линией железной дороги, примерно, где памятник Ухтомскому. Это еще раз подтверждает, что наши старинные Люберцы были составлены, скомпонованы из двух первоначально самостоятельных частей, Назарово и Либерицы, разделенных, возможно, большой проезжей дорогой. Даже церкви были разные.
Скворцов добавляет также, что издавна известна в Люберцах деревянная часовня – не там ли печаловалась о прихожанах церковь Казанской Божией Матери? На Руси был обычай устанавливать на церковных руинах, обычно над бывшим престолом, молитвенный домик без алтаря – часовню. На картинах художников, изобразивших расстрел машиниста Ухтомского с товарищами в декабре 1905 года, приговоренные стояли перед небольшой часовенкой. Не той ли самой?
Но мы не все еще сказали о Милославском. Иван Михайлович был довольно знатен и богат. В Московском уезде, а также в городах Ростове, Суздале, Нижнем, на Вологодчине ему принадлежало 694 крестьянских двора. Кроме Люберец, ему было пожаловано Бедрино, на речке Бедринке. Там доживала свой век церковь деревянная, ветхая, издавна без пения. Близ кладбища были поселены четыре двора дворцовых крестьян. Данью церковь не обложена, и служил в ней наездом поп Матвей Федоров из Котельников. О дате смерти Милославского порассуждал историк-краевед Н. Бочаров в газете “Псковский листок” 9 мая 1887 года: “В Армянском переулке между Мясницкой и Покровской высится красивое здание в русско-византийском стиле церкви, носящей название Николы в Столпах. Она была приходского церковью ближайших родственников первой супруги царя Алексея Михайловича Марии Ильиничны из рода Милославских... На камне, покрывавшем могилу Ивана Михайловича Милославского, означен год кончины его 7198, т.е. 1680, месяца апреля, 4. Это племянник царицы Марии Ильиничны Милославской, враг Нарышкиных и Матвеевых, понесший загробную казнь в здешнем мире за участие в первом стрелецком бунте”.
В ту газетную заметку внесем небольшую поправку. Бочаров плохо разглядел последнюю цифру на камне, она сильно сбилась. Не 7198, а 7193, что в переводе на наше летоисчисление и даст истинный год смерти Милославского – 1685-й.
Но что это за посмертная казнь Милославского? Судьба люберецкого владельца чрезвычайно драматична. В мае 1682 года в Москве вспыхнуло мощное стрелецкое восстание (“хованщина”), вдохновителем и организатором которого был наш Иван Милославский. Оно было направлено против 10-летнего Петра I, возведенного на престол в обход своего старшего сводного брата Ивана и против всех его родственников по материнской линии – Нарышкиных. Стрельцы ворвались в Кремль и юный царь пережил несколько страшных часов – не потому ли он стал потом одержим бешеными припадками? Петр сторицей отомстил через 15 лет, когда был открыт противоправительственный заговор Цыклера и его участники, корчась на дбе, обезумев от боли, заговорили о Милославском. В неистовой злобе царь, глумясь, повелел выкопать его гроб и на свиньях доставить в Преображенское под помост, на котором палачи рубили головы осужденным. Кровь ручьями стекала на прах Милославского. Тогда мученически погиб и родной брат раскольницы Морозовой Алексей. И многие другие. Тут в самую пору воскликнуть: О времена, о нравы!.. Если бы не было более тяжких надругательств над живыми и мертвыми в коммунистические времена в России. Расправа над мертвецом надолго сохранилась в памяти народной и дошла до наших дней.
В фильме Юность Петра (1980) Ивана Михайловича Милославского сыграл Геннадий Петров.
Вторая жена И.М. Милославского Евдокия (Авдотья) Петровна приходилась родной сестрой князю А.П. Прозоровскому, и ничего удивительного, что после ее кончины (1687 год) Люберцы отошли к ее брату. При Прозоровском Люберцы укрупнились, расширились. В 1704 году в них уже понастроилось 27 дворов крестьянских, да два двора конюхов (любил боярин путешествовать), да двор вотчинников, да двор прикащиков. Да за речкой за Либеркой, на бывшей пустоши Петраковой, где раньше бывали только наездами, поднялись 17 дворов – это потихонечку формировалась деревня Панки. В каменные одежды принарядилась церковь Преображения Господня. Умирая, Алексей Петрович отказал по духовному завещанию Люберцы всесильному вельможе Александру Даниловичу Меншикову, за котором они и были утверждены 15 февраля 1705 года.
В многосерийном телефильме «Россия молодая» архангельского воеводу князя Прозоровского сыграл Михаил Кузнецов.
Завещание в какой-то мере шокировало современников. Почему именно Меншикову? Не друг. Не брат. Не сослуживец. Позднейшие исследователи выдвинули слабенькую версию: не была ли вторая жена Прозоровского Аграфена Михайловна родной сестрой Дарьи Михайловны, супруги самого А.Д. Меншикова? Вопрос до сих пор остается открытым. Первое, что сделал Меншиков, приобретя Люберцы, это сменил название. Решил, пусть будет Новое Преображенское. Отчасти оправданием этому служило то, что в селе была церковь Преображения Господня. Тогда нередко населенные пункты именовались по храмам. Красково параллельно звалось Богородским, Кузьминки – Влахернским, Петровское близ Лыткарино – по церкви Петра и Павла. Но думается, опытный царедворец, одержимый тщеславием, преследовал и другую цель.
Многие читали роман Алексея Толстого “Петр Первый”, смотрели одноименный кинофильм да и из других источников помнят, что юность Петра и Алексашки протекала в бурных “потешных” играх в подмосковных селах, в том числе и в Преображенском. Переименовав вотчину в Новое Преображенское, Меншиков тем самым подчеркивал свою близость к личности государя. И приложил немало сил и средств, чтобы Новое Преображенское затмило старое – московское. Выстроил изящные дворцовые палаты, очистил заросший пруд и перегородил его каменной плотиной. Придворный льстец, зная неравнодушие своего благодетеля к флоту, спустил на воду флотилию легких лодок, устроил пристань. Разбил на берегах тенистый парк. По преданию, сам российский император посадил несколько лип. Они могли бы дожить почти до наших дней: триста лет для них не возраст. Да разве до экологических проблем было все это время? Деревья не сохранились и пруд тоже.
Долговечным оказалось только новое название. Оно прошло через весь 18-й век, неплохо чувствовало себя в 19-м и зацепило краешек 20-го. Поясним примерами. В 1812 году, когда армия Кутузова отступала по Рязанской дороге, в журнале инженерных работ была сделана запись: “Делались новые накидные мосты через болотистые речки при селениях Жулобине (Жулебине) и Ново-Преображенском”. На топографической карте Московской губернии, составленной в 1866 году, нет Люберец, а есть Ново-Преображенское.
Меншиков процветал. Казалось, “баловню безродному” ничто не угрожало. Но внезапно умирает Петр Великий. Непонятная, мучительная болезнь скрутила 53-летнего мужчину в несколько дней. Он даже не успел назначить наследника престола. И сразу покатился по Руси темный слух: отравили царя. Кто отравил? Почти через три столетия “Медицинская газета” в номере от 15 сентября 1989 года ставит диагноз: отравил Меншиков, больше некому. Видите ли, этот отъявленный плут и казнокрад боялся, что Петр отдаст его все-таки под суд... Взял да и угостил царя отравленными конфетами.Мало того, Меншикову приписывается и смерть Екатерины I, возведенной, кстати, тем же Меншиковым на царство. Цитирую:
“Спустя два года, тоже после конфет, точно такой же приступ случился и у Екатерины, после которого она умерла”.
“Перетравив” мышьяком, согласно газетной статье, всех своих царствующих покровителей, 56-летний Меншиков, также внезапно, стал жертвой царя-мальчишки Петра II. Утром 8 сентября 1727 года получил уведомление о запрещении выходить из дома. Попал под домашний арест, Данилычу сделалось дурно – врач отворил ему кровь.Опомнившись, назавтра Меншиков бросился во дворец. Но 12-летний император высокомерно его не принял. Разумеется, за спиной малолетки стояли прожженные интриганы – князья Долгоруковы, Голицины, вся боярская аристократия. Меншиков был обвинен в государственной измене и хищении казны. Каждый день приносил новые распоряжения. 11 сентября ему предписано было покинуть Петербург и выехать в ссылку. 8 октября были затребованы все данные о его владениях. 20 ноября подписан указ об отобрании в казну его имущества. У Меншикова было конфисковано 6 городов, 1023 сел и деревень и 90 тысяч крепостных. Было взято наличными 5 миллионов рублей золотом и 9 миллионов на счетах в английских и голландских банках.
В далекую бессрочную ссылку Меншиков отправлялся богато и почетно, как другие на радостное новоселье. Окольными, проселочными дорогами необычный караван за два дня достиг Люберец (Новопреображенского). Здесь был отдых. Как был принят хозяин в бывшей своей вотчине, с кем разговаривал, ходил ли в глубокой задумчивости по аллеям темного парка, глядел ли печально на холодные воды Люберки – никто не знает. По официальной версии он был сослан в Сибирь.
Что представляли Люберцы в это время? В 1734 году в 42 крестьянских дворах насчитывалась 191 душа мужского пола. В среднем по 4,5 души на один двор. Довольно высокий показатель. Сравним. В Измайлове было 2,5 души, в Острове – 3,6, в Коломенском – 3,3. На все село было 50 лошадей, 22 коровы, 99 овец и коз, 5 свиней, причем в 6 дворах скота вообще не было. Интересно проследить за движением населения. В селении с 1724 по 1734 умерло 52 человека, 8 ударилось в бега, 9 взяты в рекруты или переведены в другие вотчины. Общее количество взрослых мужчин за десятилетие даже уменьшилось на одного. Поражает число убегших – от хорошей жизни не бегут. Мужчины уходили в город на заработки. Становились кузнецами, строителями. Так, Федор Ушаков из Люберец и Петр Гарешников из Тураева подрядились построить помещение для модели Кремлевского дворца. Женщины в долгие зимние вечера пряли лен и шерсть, ткали холсты и сукна. А летом им забот по хозяйству и так хватало.
Часть 2. В поисках затерянного дворца Екатерины II.
В Люберцах, этой живописной местности, среди лесов и перелесков, песчаных холмов и неиссякаемых родников и речек, любила отдыхать цесаревна Елизавета Петровна – дочь Петра I и Марты Скавронской.
Она родилась до того, как ее родители вступили в церковный брак, и потому считалась “незаконной”. Претендовать на престол не имела права и не помышляла. Будучи неглупой, поняла, что ей до поры до времени лучше держаться в тени, подальше от большого двора с его бесконечными интригами и беспощадной борьбой за власть, а то еще упаси господи, и голову сложишь. Елизавета предпочла предаваться сиюминутным наслаждениям, выбрав не Москву и не Петербург, а то ли Александровскую слободу, то ли Милет. Александровская слобода отсюда далече, а вот Милет... Таинственный Милет (сейчас это село Новый Милет в городском округе Балашиха). До него было рукой подать. Елизавета Петровна, обожавшая верховую езду, могла быстро одолеть расстояние от Милета до Люберец, где был у нее конный завод.
Цесаревна ленилась читать, писать, совсем не склонна была к учебе. Не знала даже, что Великобритания – остров. Русской грамоте почти не обучалась, хотя в юности пыталась сочинять стихи. Ее мысли были заняты праздниками, лошадьми, псовой охотой. Бесстрашный наездник, она, сопровождаемая собачьим лаем, гиком и свистом, носилась по полям и лугам, зимой обожала езду с ветерком на русской тройке под бешеный звон колокольчиков (какой же русский не любит быстрой езды!), каталась с ледяных гор на санках. В старом меншиковском дворце полы дрожали и прогибались от плясок и топота. Елизавета сама славно пела и лихо плясала. Пиры следовали за пирами, вино текло рекой. В месяц уходило до 500 ведер. Дамы не уступали мужчинам.
Черты лица Елизаветы не были привлекательны: нос короткий, толстый и приплюснутый, потому она не позволяла изображать себя на портретах в профиль. Склонная к полноте, вряд ли могла претендовать на победу в конкурсе модных красавиц. Тем не менее при своем объемном телосложении Елизавета с удовольствием облачалась в тесную мужскую одежду, в которой так отчетливо проступали ее пышные формы. Дитя любви, как ее называли, в выборе партнеров не была щепетильна. В списке ее поклонников были и гвардейские бравые офицеры, и простые служители, и конюхи. Да что там говорить, даже юный Петр II в 13-14 лет был без ума от своей тетки, которая совсем на малость была старше его (она с 1709 года, он с 1715-го).
Мальчик горько вздыхал у ног задорно-бойкой, заразительно веселой и остроумно-насмешливой девицы, сочиняя в ее честь глупые стихи-комплименты, и дарил кошельки с золотыми монетами, которые тут же отбирал жадный до денег Меншиков.
Дворцовый переворот в ноябре 1741 года вознес Елизавету Петровну на престол. Но среди государственных дел, ее охвативших, она не оставила своей привязанности к лошадям. Всего конных заводов у нее было пять: Люберецкий, Танинский, Александровский, Покровский и Можайский. Ими еще с 1731 года заведовал камер-юнкер граф Александр Иванович Шувалов. Из всех заводов выделялся Люберецкий, рассчитанный преимущественно на выведение клепперов – эстонских упряжных лошадей. Ценила Елизавета также норийскую породу.
С воцарением Екатерины II Люберецкий, Покровский, Можайский и Танинский заводы были закрыты. Лошади частью были распроданы, другие переведены в заводы ведомства Дворцовой конюшенной канцелярии. Новая императрица мотивировала это желание соблюсти наибольшую для казны выгоду чрез сокращение денежных расходов.
В последние годы своего царствования Елизавета Петровна ощущала какой-то странный страх. Боялась остаться одна в своих покоях, ее преследовали тени осужденных ею людей. Опасалась, что ее могут убить, и каждую ночь ложилась в другой комнате, чтобы запутать убийц. Говорят, что день и час ее смерти был предопределен таинственными и необъяснимыми силами. Петр и Иван Шуваловы видели незадолго до кончины императрицы ее призрак-двойник, спокойно разгуливавший по летнему саду, хотя наверняка знали, что она в то время в своем кабинете находилась. Ее смерть была предсказана Ксенией Блаженной. “Пеките блины! Все пеките блины! Вся Россия должна печь блины!” – возвещала на уличных перекрестках юродивая. А назавтра императрица испустила дух. И пеклись поминальные блины.
После Меншикова Люберцы принадлежали Дворцовому ведомству – царю и членам его семейства. Снабжали Большой двор провизией. Будто без люберецких хлеборобов коронованные особы умерли бы с голоду. Люберцы, конечно, были не единственным поставщиком продуктов. По переписи 1742 года в подчинении Дворца числилось свыше 415 тысяч ревизских душ. Экая прорва! Владения раскинулись по всему государству, особенно плотно было насыщено Подмосковье. Перечислим ближайшие: Измайлово, Котельники, Быково, Софьино, Беседы, Остров, Мячково...
16 апреля 1753 года Елизавета Петровна подписала Указ о передаче Великому князю Петру Федоровичу (внук Петра 1 от дочери Анны) села Ново-Преображенского, Либерицы тож, и села Острова с приселками и деревнями, всего 1101 крепостную душу.
Супруги в мае того же года пожаловали в Люберцы. Вот что они застали там. Их встретила церковь каменная Преображения Господня. Дворец каменный ветхий. Сад, а в нем 20 яблонных деревьев, смородины красной 550 кустов, крыжовника 400 кустов, клубники 6 гряд. За посадками следили шесть садовников.
При том селе Либерицах, за речкой, деревня Петраково, всего в общем подсчете по последней ревизии проживало 216 душ мужского пола. Собирают с них дворовых доходов по 40 копеек с души, итого 86 рублей 40 коп. Да оброчных доходов с мельницы 7 рублей 50 коп. Да с пустоши Ивановской 5 рублей. Да с Пуловской рощи, где люберецкий крестьянин Михаил Семенов выламывает жерновой камень, оброк по 33 рубля в год. Казенная десятинная пашня, составлявшая в трех полях 59 десятин, из-за недорода отдана с 1751 года крестьянам в оброк по 5 рублей за год... Всего окладных сборов 136 рублей 90 копеек. Да сверх окладных... а сверх тоже порядком… Тут и взятие на постройку в Санкт-Петербурге каменного запасного дворца, и за поставку хлеба и всяких припасов... Итого 119 руб. 88 коп. И это еще не все. Люберецкие крестьяне в 1752 году исправляли во дворце и прочих местах по наряду конные и пешие работы на 95 рублей 50 копеек. Так по грошику и набежала кругленькая сумма.
Екатерина II так вспоминала о Люберцах: “Мы поехали в Люберцы, имение великого князя в 12 или 14 верстах от Москвы. Бывший там каменный дом, давно выстроенный князем Меншиковым, развалился. Мы не могли в нем жить. Чтобы этому помочь, разбили во дворе палатки. Я спала в кибитке, утром с трех или четырех часов сон мой прерывался ударами топора и шумом, какой производили на постройке деревянного флигеля, который спешили выстроить, так сказать, в двух шагах от наших палаток для того, чтобы нам было где прожить остаток лета. Почти все время мы проводили на охоте или в прогулках, я не ездила больше верхом, но в кабриолете”. Она была в положении.
К Петрову дню, а он отмечался 29 июня, супруги вернулись в Москву. Это большой праздник, и Екатерина, забыв про осторожность, всецело отдалась гулянью: меняла наряды, обедала, танцевала на балу, осталась и на ужин. Последствия не замедлили сказаться: на другой день у нее был выкидыш. Две недели провела между жизнью и смертью, а всего шесть недель не покидала комнату. В половине августа они вернулись в Люберцы и оставили их после 5 сентября.
1 ноября вспыхнул пожар в императорском дворце. Сгорел полностью. Екатерине с мужем пришлось скитаться по разным домам, испытывая неудобства. Скука, нездоровье, телесное и душевное беспокойство нагнали на нее большую ипохондрию. Так прошло более шести недель.
“От этого я была зла, как собака,
– записала Екатерина, а затем с облегчением добавила: –
Наконец через несколько дней нам позволили ехать в Люберцы. Здесь мы считали себя в раю. Дом был совсем новый и довольно хорошо устроенный; в нем танцевали каждый вечер, и весь наш двор здесь собрался”.
В Люберцах продолжался неудержимый роман Екатерины с Сергеем Салтыковым, последствием которого, как полагают, было рождение в сентябре 1754 года сына, будущего императора Павла I.
Деревянный флигель-времянка не мог удовлетворить тщеславного Великого князя. “ Построю-ка я в Люберцах роскошный дворец”, размечтался он. Замысел вполне можно было осуществить, так как деньги на стройку были ассигнованы еще по именному указу Елизаветы Петровны 17 апреля 1753 года: “Об отпуске из штатс-конторы в комнату Великого князя Петра Федоровича 20000 рублей на исправление домового строения в селе Ново-Преображенском, Либерицы тож”. А может быть, на строительскую стезю он был вовлечен своей дражайшей половиной? Она любила возводить. Екатерина писала барону Гримму: “Вы знаете, между прочим, что страсть к постройкам усилилась у нас, как никогда, и ни одним землетрясением не разрушено столько, сколько мы строим. Стройка дело дьявольское: она пожирает деньги, и чем больше строишь, тем больше хочется строить. Это – болезнь, как запой, или она обращается в какую-то потребность?”
Дворец заложили на противоположном берегу пруда, у начала пустоши Петраковой, уже, правда, понемногу заселяемой. Пригласили видного архитектора Карла Бланка. К числу признанных его творений относятся Воспитательный дом в Москве, барская усадьба Кусково, церковь Николы в Звонарях. Карл родом из обрусевших немцев, потомственный архитектор. Его отец Иван Яковлевич Бланк возводил здания в городе на Неве. Зодчий приехал в Люберцы. Последователь стиля барокко и раннего классицизма, он замыслил загородный дом с подобающей торжественностью и вместе с тем ясностью и цельностью композиции. Одноэтажным, но с антресолями в одной части. Главный корпус занимал в длину около ста метров. Были спроектированы вместительный парадный зал, приемные комнаты, опочивальня, столовая с красивым расположением колонн.
Нужны были строительные материалы. Для этого в четырех верстах от селения выстроили два кирпичных заводика, примерно там, где нынче Люберецкий силикатный завод – все в мире повторяется. Кирпич подрядились делать крестьяне Елисей Антонов, Семен Филатов да московский купец Василий Лаврентьев. Великий князь выдал им задаток – 3000 рублей, обязался платить за каждую тысячу штук по 2 рубля 39 копеек, да за кубическую сажень щебенки – столько же. Приказано было на работу нанимать только с паспортами, а беглых, солдат и рекрутов, боже упаси, не брать, чтобы не сделать эту лесную глухомань пристанищем воров.
В первую же благоприятную летнюю пору (зимой не работали) было выработано до 800 тысяч кирпичей. Формовали вручную. Сушили под открытым солнцем, и если шел дождь, то он выбивал на незатвердевшей поверхности крапинки-рябинки. И тогда кирпич был словно засижен мухами. Готовую продукцию разбирали на три цвета: красный, алый и полужелезный, а бледный браковали. Готовили разных видов: и треугольный, и полукруглый, и совсем замысловатой формы, но больше всего требовалось простого кирпича: длина – 6 вершков, ширина – 3 и толщина – один и три четверти вершка (вершок – 4,4 см).
Строительство подвигалось, хотя и медленно. Куда спешить? Строили на века. Надежно. Прочно. Уже и большой корпус вывели из земли, перекрыли сводами на высоте не более 8 аршин, во всяком случае не хрущевки (аршин – 0,71 м).
Но тут все смешалось. История, словно пробудясь от спячки, приняла стремительный бег. В декабре 1761 почила в бозе Елизавета Петровна. Императорский пост занял ее недостойный племянник. Недолго он правил. В июне 1762 года гвардейцы возвели на престол Екатерину II. А вскоре был умерщвлен и ее супруг-неудачник Петр III. Дворец ему стал не нужен. А Екатерине и подавно: все, что было связано с покойным мужем, было ей ненавистно. Больше она никогда не приезжала в Люберцы, в этот “рай”. 10 июня 1763 года по ее именному указу село было вновь причислено к дворцовым волостям.
Недостроенный дворец, словно скорбный памятник убиенному Петру III, пугал проезжавших по большой дороге, и, как писали в актах,
“казенному строению в такой безобразности быть весьма неприлично”.
По счастию, императрица задумала учредить в Москве для содержания сирот Воспитательный дом. Вот и выход. Велено было все из люберецкого дворца: кирпич, известь, железо, скобы, связи, инструмент, бревна, канаты, белый камень, подвязные леса и прочее отдать в опекунский совет Воспитательного дома. Зимними дорогами в начале 1764 года заспешили в Москву вереницы саней, груженые стройматериалами. А 21 апреля того же года, в день рождения Екатерины Алексеевны, состоялась закладка Воспитательного дома. Первый камень, возможно, наш, люберецкий, положил в основание генерал-фельдмаршал граф П. Салтыков, брат Сергея Салтыкова, при пушечном салюте и колокольном звоне всех московских церквей (умели из ничего сделать торжество). Затем кладку продолжили многие светские и духовные особы. А кирпичи и все остальное им подавали каменщики, двенадцать по счету, одетые самым пристойным образом, и подавали не как-нибудь, а на серебряных блюдах. В советское время сирот выселили, их детские покои заняли слушатели военной академии имени Дзержинского.
Так по камушку, по кирпичику увезли люберецкий дворец. Одним памятником архитектуры в Подмосковье стало меньше. Но растащили не все, не до последнего болтика. По словам старожилов, из развалин люберецкого дворца около 1900 года были выстроены каменные одноэтажные здания школы № 3 (ну совсем на дворец не похожи были, может зверинец там был о котором речь далее). Их руины и сейчас видны с автомобильной эстакады. А что стало с кирпичным заводом? Без работы он ветшал. При проверке 1765 года выявилось, что своды в печах местами обвалились. Крыши на сараях разбило ветром, в избе для работных людей двери, рамы, полы повыломаны. Все обветшало, погнило, повалилось. И только сиротливо лежали, дожидаясь отжига, сто тысяч штук кирпича-сырца.“Завод от Люберец в далеком месте, – сокрушался управитель села. – В ночное время одному там опасно, нет покоя от случайных бродяг. Солдаты, размещенные на постой в Люберцах, никак за всем досмотреть не могут, а прибавить воинской команды для караула неоткуда. Через десяток-другой лет поляну, где догнивали заводские постройки, затянула молодая поросль”.
Екатерина II круто разделалась и с люберецким зверинцем, который себе в утеху строил Петр III. Ему доставляло удовольствие дразнить, мучить и истязать беззащитных животных. Где находился зверинец? Уроженец хутора Мальчики А.М. Балякин показывал полузаваленные ямы на панковской стороне бывшего пруда. “Вот тут, – говорил он, – и содержались звери”. Возможно. В таких огороженных, размещенных на краю селения зверинцах держали медведей, оленей, кабанов, дикобразов, редких птиц: павлинов, китайских гусей, лебедей. После смерти Петра III их, видимо, поубавилось. Да и тех Екатерина II распорядилась перевести в Измайловский зверинец. К тому времени их оставалось: оленей сибирских старых – 3, оленей молодых – 1, пять диких коз, зайцы. Да еще кабан. Перевозили зверей летом 1763 года на подводах крестьяне Люберец и Панков. Только кабану была уготована иная участь. Его пристрелили и отправили на тезоименитство императрицы. Из ведомости 1763 года следует, что городьба вокруг зверинца вся обгнила и требует поправки. В неприглядном состоянии находились два охотных двора. “Светлицы весьма ветхи, в них без починки и жить неможно”. 23 августа было велено все эти строения “публичным торгом продать”.
Дворцовая контора неоднократно давала в газете объявления о продаже, но “охочих людей никого не нашлось”, а если и приходили на торг (аукцион), то предлагали незначительные суммы. Так, первый торг 7 октября 1764 года выиграл Никита Иванов из села Котельники, предложивший 78 рублей. Дворцовой конторе показалось мало. В торгах участвовали также Гаврила Васильев, тоже из Котельников, Дмитрий Григорьев из деревни Чагино и люберецкие крестьяне Василий Антонов и Алексей Марков. Во втором торге победил люберчанин Василий Антонов, не пожалевший на “звериное” хозяйство 106 рублей. Мало! 21 октября провели третий торг. Верх одержал Никита Иванов из Котельников. 138 рублей. Четвертый торг назначили на 28 октября. Но никто на него не явился. Послали к Никите Иванову, но тот передумал и отказался платить оговоренную цену.
А время шло. Оно не щадит ничего. В 1767 году управляющий доносил в дворцовую канцелярию:
“В подмосковном селе Люберцы находящаяся около зверинца городьба и вороты пришли в крайнюю ветхость”.
Так бесславно прекратил свое существование люберецкий зверинец.
Люберцы пустели. Резко обозначился их закат. Мало что оставалось от былого величия. Архитектурный ученик Александр Нилус примерно в это время начертил план центральной части люберецкого села. Еще сохранился, но доживал последние дни деревянный господский дом размером 30 на 6 сажень (там, где ныне Дворец культуры). За ним, в глубину от большой дороги, стоял деревянный флигель для служб такого же размера. Справа от него тянулся регулярный поредевший сад 70 на 6 сажень. Через пруд к новому недостроенному дворцу вела каменная плотина, 50 сажень длиной и 8 шириной. Но постепенно и она разрушалась, и сад приходил в запустение. С полной уверенностью можно сказать только о том, что Баженов многократно наезжал в Люберцы по своим служебным делам. Так, получив повеление строить большой Кремлевский дворец, а это было в 1768 году, Баженов вместе с другим замечательным архитектором Казаковым обследовали все подмосковные каменоломни, наиболее перспективными показались им в Люберцах и Мячкове. Позднее, для новых строек, он вновь рекомендует добывать строительные материалы в Люберцах. “Камень хорошевский и люберицкий на цокули употреблять должно в строении села Царицына”, – предлагает он в памятной записке, предназначенной для Екатерины II.
Усадьба Люберцы. Часть 3.
По описаниям конца 18 века Люберцы располагались на левом берегу речки Люберки, на правом была деревня Панки. Земля иловатая, урожай посредственный, покосы худшие. Лес – строевой сосновый, дровяной – березовый, осиновый. Крестьяне на оброке. По пятой ревизии (1794-1796 гг.) в Люберцах было 65 дворов, проживало 207 мужчин, 225 женщин. В Панках 50 дворов, 99 мужчин и 104 женщины.
Люберцы посетил известный публицист, историк и писатель Николай Михайлович Карамзин. Он любил путешествовать. В молодости проехал по Германии, Франции, Швейцарии, Англии, отразив свои впечатления в книге “Письма русского путешественника”.Но еще больше, чем заграничные, были ему по душе поездки по России. В 1803 году в журнале “Вестник Европы” Карамзин опубликовал “Путешествие вокруг Москвы”, тоже в форме писем. И хотя уже на календаре был девятнадцатый век, писатель весь в прошлом, его повествование – воспоминание о минувшем 18-м столетии.
“На другой день в 10 часов я остановился в деревне Люберцах (здесь Карамзин делает сноску: “В 16 верстах от Москвы”, которая принадлежала славному князю Менщикову (правильнее Меншикову, так мы и будем называть), а теперь государева. Меншиков назвал ее Новым Преображенским, именем места, любезного великому его императору и другу. Петр III, будучи великим князем, желал иметь в Люберцах сельский дом; но его не успели достроить, и заготовленные материалы, отвезенные в Москву, послужили для строения Воспитательного Дому. Я как русский и дворянин желал видеть место, которое нравилось Петру III: он подписал два указа, славные и бессмертные!.. Я с удовольствием вошел и в сад, где гулял некогда Меншиков, храбрый, искусный генерал и великий человек в несчастии. Никаких следов его не осталось в сей деревне. Местоположение красиво, и большой сад, разделяющий селение на две половины, находится под ведением Коломенского управителя”.
Там, где прогуливался по саду Меншиков, а позднее Карамзин, можете пройтись и вы – это городской парк. Две “половины поселения”, которые видел историк, Люберцы и Панки, соединились в 1934 году в одно целое, когда Панки были включены в наш город.
В 1808 году в Люберцах состоялась закладка каменной церкви, четырехугольной в плане, с большим световым барабаном и куполом с главкой, с двумя портиками, образованными пилястрами. В основание укладывались кирпичи весом до 18 фунтов, оставшиеся от развала царского дворца Сооружались три придела: Преображения, Успения и Св. Николая. Но строительство сильно затянулось, его окончание помечено 1821 годом. А прямоугольная трапезная с двухъярусной колокольней, примкнувшие к храму с западной стороны, датированы 1826 годом. Всему помешала война 1812 года. В Отечественную войну 1812 года село было занято французами, которые наполовину его сожгли. Храм, милостью Божией, сохранился.
Войскам с тяжелой артиллерией и обозами прокладывали путь инженерные части. Они же, дабы затруднить продвижение противника, уничтожали за собой переправы, портили дороги. Вот несколько выдержек из журнала произведенных инженерных работ:
“Сентябрь, 2-е. При Новопреображенском (одно из тогдашних названий Люберец) сняты понтонные мосты и уничтожен накидной: далее делались новые накидные мосты через болотистые речки при селениях Жулобине (Жулебине) и Новопреображенском. 3-е. При деревне Жилине. Исправлялись дороги и переправа через речку Пехорку. 4-е. Армия пребывала в бездействии. 5-е. Позиция при селе Кулакове. Армия переправлялась через Москву-реку со всеми тягостями и артиллерией на Боровском перевозе по устроенным двум понтонным и двум накидным мостам, для съезда с левого высокого берега сделаны две рампы, а на правом – три въезда”.
По воспоминаниям очевидцев, вся дорога от города до Люберец была забита фурами и подводами с ранеными, а еще больше ехали и тащились обыватели: и в экипажах, и на возах, и с котомками за плечами, и старые, и малые. “Беспорядок ужаснейший сопровождал нас до самого ночлега, который от Москвы отстоял в 15 верстах”, – сокрушался в своих “Записках” А.П. Ермолов.
“В полночь пришли мы в Люберцы и Панки, сделав 15 верст от Москвы”,
– отметил в своем дневнике Де-Санглене, которому было поручено сопровождать обе армии. А за спиной отступающих, в покинутой Москве разгорался невиданный пожар.
“К вечеру отошли мы от Москвы до села Панки (15 верст) и увидели в городе пожар: это было только начало. Через ночь пожар усилился, и наутро 3-го сентября уже большая часть горизонта над городом означилась пламенем, огненные волны восходили до небес, а черный густой дым, клубясь по небосклону, расстилался до нас. Тогда все мы невольно содрогнулись от удивления и ужаса”.
(Воспоминания И. Радожицкого).
“Когда стемнело, то в стороне от Москвы огромное пространство горизонта покрылось заревом. Зарево переливалось с густым дымом, обозначалось даже пламя” (Н. Митаревский). “Свет от сего пожара был такой яркий, что в 12 верстах от города я ночью свободно читал какой-то газетный листок, который на дороге нашел”.
(Н. Муравьев).
Сохранилась схема расположения военного лагеря на отдыхе. На западной окраине Люберец раскинули биваки два пехотных корпуса. Три кавалерийских корпуса устроили стоянку на левом берегу речки Люберки и пруда. Хороший водопой и густые травы обеспечили отдых уставшим коням. Остальные части и вся артиллерия были отведены в район Панков, Котельников, Часовни.
Все очень были обеспокоены здоровьем членов императорского дома: государыни, наследника, его супруги, их детей. Безбедно ли живут? Как питаются? Как одеваются? не нуждаются ли в чем? Для их содержания было создано специальное Удельное ведомство. В Московском уезде оно состояло из двух приказов, Коломенского и Тайнинского. В Коломенское входило 20 селений, включая Люберцы и Панки. “Списки населенных мест по сведениям 1859 года” рисуют нам достоверную картину накануне освобождения крестьян от крепостной зависимости. Люберцы – удельное село, православная церковь, почтовая станция, 57 дворов, 220 мужчин, 220 женщин.
Весной 1869 года поползли слухи, что с 10 мая в Московском уезде будут переписывать население. И не только коренных жителей, но и временно проживающих, даже дачников. Перепись заняла около недели. В Люберцах насчитали 69 домов, из них 8 каменных, 209 мужчин и 237 женщин. Было 6 торговых лавок, 2 питейных дома, 2 трактира, харчевня и 4 постоялых двора.
В 1875-м земство открыло-таки в Люберцах училище, арендовав крестьянскую избу за 175 рублей в год. Не какие-то хоромы, не дворец знаний, всего две комнатушки, но и на том спасибо. По себе знаем, ученье – свет, не ученье – тьма. Училищный дом был расположен в центре селения, около церкви. В том же строении выделили конуру и учителю. Школьники стекались отовсюду: из Люберец, Панков, Подосинок, с хутора Мальчики, пристанционных казарм (в отчете сказано: из железнодорожных будок). Контингент был смешанным: к будущим женихам присоединилась сельские мадонны.
К концу XIX века стало ясно, что арендуемое помещение не в состоянии принять всех, число учащихся перевалило за сотню. Панковский крестьянин, кстати и по фамилии Панковский, надо же! – предложил свой каменный дом. Переговоры длились порядочно, но сделка не состоялась, Панковский заломил немыслимую цену. Земская управа приняла долгожданное и единственно правильное решение: строить собственную школу! Новое здание, из трех отдельных небольших корпусов, было возведено на рубеже двух столетий. Их руины можно было увидеть еще недавно на высоком берегу бывшего пруда. Они просматривались с трибун стадиона и еще отчетливей с эстакады на Октябрьском проспекте. Сейчас тут рядом недострой нового стадиона.
В 1862 году через Люберцы прошла железная дорога. Село начало быстро развиваться. В 1868 году в нем было 69 домов (из них 8 каменных), 6 лавок, 4 постоялых двора. В 1899 году построен завод паровых машин Карла Вейхельта. Его история стала прологом к созданию знаменитого Люберецкого завода сельскохозяйственного машиностроения имени А. В. Ухтомского.
О значении Преображенского храма для церковной жизни округи говорит тот факт, что на престольный праздник в Люберцы приезжали первоиерархи Русской Православной церкви, пели хор Пятницкого и С. Козловский. Любил здесь служить знаменитый протодиакон Максим Дормидонтович Михайлов. В 1932 году арестован и отправлен в ссылку последний настоятель храма священник Владимир Ипполитов. Перед разрушением церкви проводится сбор подписей за снос «очага бескультурья». По воспоминаниям современников, за подпись давали отрез сукна. Официальная причина сноса — мешает расширению рязанской дороги. Но почти до конца 1980-х гг. на месте оставалась часть разрушенной стены: шоссе прошло мимо.
Церковь закрыли, имущество — частично сожгли, частично свезли в подвал одного из цехов завода им. Ухтомского. Центральное паникадило долгое время «украшало» зал заседаний Люберецкого обкома. В здании храма пытались сделать клуб, затем спортзал. После неудачных переделок храм был уничтожен, церковное кладбище за алтарной стеной снесено. На месте разрушенного храма и кладбища располагался городской стадион «Торпедо». Речка Люберка была убрана в трубу под землю.
Если вам было интересно, то поставьте лайк и подпишитесь на мой канал!
Спасибо за внимание!