— Чего шепчешь? Говори по-человечески, не позорь деда!
А я и не шептала. Я как раз громко спрашивала, будет ли он чай с малиновым или с тем, чёрным, в железной банке. Стояла прямо перед ним, у самого стола, и спрашивала во весь голос. А он сидел, сердитый, как нахохленный воробей, и был уверен, что я нарочно бубню себе под нос, чтобы над ним посмеяться.
***
Меня зовут Глаша. Вообще-то Аглая, но так меня зовёт только дед, и только когда я провинюсь, — а провиниться у него можно было теперь чем угодно, хоть тем, что я тихо вошла. Мне десять лет. Дед — это мамин папа, Прокоп Ильич, ему семьдесят три, и мы живём вместе с ним, в его доме, в деревне. Папа Рома сюда работать перебрался, а мама Люба сказала: бросать деда одного нельзя, он же не молодой.
И вот этот не молодой дед в последний год стал глохнуть.
Сначала никто не понял. Думали — задумался. Потом думали — вредничает: спросишь его про одно, он отвечает про другое, да ещё и обижается. Телевизор включал так, что у нас в чашках чай дрожал. А когда мама убавляла, он бурчал, что специально ему делают потише, чтоб он чувствовал себя дураком.
— Все бубнят, — говорил он. — Раньше люди говорить умели, а теперь? Рот откроют — и в кулак. Стыд один.
А это не люди бубнили. Это у деда уши состарились, как состарились колени, что скрипели на крыльце. Только колени видно, что старые, а уши — нет.
***
Хуже всего было то, что дед стал прятаться.
Раньше он был первый человек на улице. К нему шли — за рассадой, за советом, поспорить про рыбалку. На лавочке во дворе всегда кто-нибудь сидел, и они говорили, говорили, и смеялись. А теперь дед сидел один. Придёт сосед, дядя Витя, крикнет через забор:
— Ильич! Здоро́во! Как сам?
А дед услышит только «Ильич», а дальше — каша. И ему стыдно переспросить, и стыдно, что не разобрал, и он машет рукой:
— А, иди ты со своими делами.
И уходит в дом. А дядя Витя постоит-постоит и тоже уйдёт, и думает, наверное, что дед загордился. А дед не загордился. Он просто не услышал и решил: лучше уж пусть думают, что он злой, чем что глухой. И к телефону перестал подходить, и тётя Зоя, мамина сестра, обижалась из города, что отец с ней разговаривать не хочет. А он трубку возьмёт: «Алё? Связь плохая», — и положит. А связь хорошая. Это он не слышал.
***
А взрослые что придумали? Кричать.
Мама любит деда, очень любит. Но она от усталости и от жалости стала на него кричать. Не злобно — а вот так, в голос, будто он за рекой:
— ПАПА! ОБЕДАТЬ! Я ГОВОРЮ — ОБЕ-ДАТЬ!
И дед втягивал голову в плечи. Он же не понимал, что мама кричит, потому что хочет, чтоб он услышал. Он думал — потому что надоел ей. И отвечал тоже громко, грубо:
— Чего разоралась? Я не глухой! Сам слышу!
И они ругались. Два самых родных человека стояли на кухне друг против друга и кричали, и оба были несчастные. А потом мама уходила в комнату, дед садился у окна, и я не знала, к кому первому идти.
Один раз папа Рома привёл из райцентра врача, ухо-горло-нос, молодого. Тот деда посмотрел, в уши ему светил фонариком. И сказал слово: тугоухость. Возрастная. Сказал — слуховой аппарат нужен, его можно бесплатно получить по возрасту, надо только бумаги собрать.
Дед сидел, слушал — то, что мог разобрать, — и лицо у него делалось каменное.
— Не надо мне никаких аппаратов, — сказал он. — Я что вам, калека? Старики раньше до ста лет без всяких затычек жили. А это, — он махнул на докторскую бумажку, — это деньги на ветер. Соберёте, купите, я в комод положу, и будет лежать. Не насмешите людей.
Так и сказал: не насмешите людей. Будто аппарат — это позор, который все увидят: глядите, дед сдал.
***
А я не кричала.
Я сама не знаю, почему я первая догадалась. Может, потому что я меньше всех, и мне снизу видно было, как дед мучается. Я заметила штуку: если стою прямо напротив деда, смотрю ему в лицо и говорю не быстро — он понимает. А из-за спины или на бегу — нет. И я поняла: дед, оказывается, не только ушами слушает. Он ещё на губы смотрит, сам того не зная. По губам читает.
И я стала так делать. Прежде чем что-то сказать деду, я подходила, трогала его за рукав — тихонько, чтоб он повернулся, — и только потом говорила. И в лицо. И не торопясь. И знаете что? Мы с ним почти перестали ссориться. Я ему — пойдём кормить кур, он встаёт и идёт. Будто и нет никакой тугоухости.
Мама один раз увидела, как мы с дедом так разговариваем, и тихо вышла, и постояла в сенях. А потом вернулась — и стала тоже трогать деда за рукав. И перестала кричать. И дед на неё перестал сердиться. Понимаете? Он же не на громкость сердился. Он сердился, что его перестали считать за человека. А рукав — это как «я тебя вижу».
***
А потом я придумала блокнот.
Не сразу. Сначала было так: дед сидел в саду, я ему кричу с крыльца, а он не слышит, и мне через весь сад бежать. И я подумала: вот бы можно было ему написать. Большими буквами. И показать.
Я взяла свой блокнот, маленький, на пружинке, продела в пружинку шнурок от старых кед — и повесила себе на шею. И карандаш привязала, чтоб не терялся. И стала писать деду крупно-крупно, печатными буквами, как первоклашка:
ОБЕД
Подойду, потрогаю за рукав, поверну блокнот к нему. Он прочитает — и встаёт. И никто не кричит.
ПОЙДЁМ В МАГАЗИН?
ТЕБЕ ЗВОНИЛА ТЁТЯ ЗОЯ. ПЕРЕЗВОНИШЬ?
КУРЫ ИЗ ЗАГОНА ВЫЛЕЗЛИ ОПЯТЬ
Дед сначала ворчал — что я ему, как немому, пишу. А потом распробовал. Потому что блокнот — это не крик. Блокнот тихий, и его можно перечитать. И никто на улице не оборачивается, чего там у Ильича во дворе пишут. Дед даже стал сам мне отвечать — голосом, но спокойно, не на разрыв.
А один раз я написала ему просто так, без дела:
ТЫ У МЕНЯ САМЫЙ ЛУЧШИЙ
И он долго смотрел в этот блокнот. А весь вечер потом был тихий и хороший, и сам мне налил чаю — с малиновым, как я люблю.
***
Аппарат всё-таки выдали.
Мама с папой бумаги собрали, в город ездили два раза, и привезли коробочку. А в коробочке — он. Маленький, как сухая горошина, бежевенький, с тоненькой трубочкой, что за ухо заходит.
Дед коробочку открыл, повертел горошину в пальцах.
— Это вот? — говорит. — Это вот за такие деньги? Срам.
— Папа, бесплатно же, по программе, — мама ему в лицо, спокойно. — Попробуй. Доктор показал, как вставлять.
Дед вставил. Криво. Аппарат пискнул, засвистел — он же поначалу фонит, если неправильно сидит, такой тонкий писк, неприятный, как комар над ухом. Дед скривился, выдернул его и бросил в коробочку.
— Пищит! — говорит. — Слыхали? Пищит, зараза. Не нужен мне в голове комар. Без него тихо.
И убрал коробочку в комод, в нижний ящик, под бельё. И всё. Лежит там аппарат, как дед и обещал. Деньги на ветер. Только деньги не наши — а дедова гордость на ветер, вот что.
Я доставала эту коробочку тихонько, рассматривала горошину. Она совсем не страшная была. И не пищала, если её правильно вставить, — я у мамы в телефоне смотрела, там показывали. Привыкнуть к ней надо, как к новым ботинкам: сперва жмут, а потом разнашиваются. Но деду про ботинки не объяснишь. Он решил, что комар, — значит, комар.
И я не уговаривала. Я уже знала: деда уговаривать — только злить.
***
А тут пришла весна. И вот про самое главное. У деда есть одна вещь, которую он любит больше телевизора, больше рыбалки, больше даже кур. Грачи.
За нашей околицей, на бугре, стоят старые вётлы — высокие, корявые, древние. И на них каждую весну селятся грачи. Целой колонией. Гнёзда там старые, чёрные, лохматые, как шапки на ветках, — десятки гнёзд. И каждую весну, в марте ещё, по снегу, грачи возвращаются эти гнёзда чинить. И галдят. Боже, как они галдят! На всю округу. «Кра-кра-кра», и палки таскают, и дерутся, и кружат над вётлами чёрной тучей.
И дед всю жизнь первым в деревне их слышал. Выйдет утром на крыльцо, замрёт, ухо повернёт — и скажет:
— Прилетели. Грачи прилетели. Всё, бабоньки, весна. Теперь можно жить.
Это у него и примета была, и праздник. Грачи прилетели — значит, перезимовали, значит, впереди тепло, огород, лето. Он эти слова каждую весну говорил, сколько я себя помню.
А в эту весну грачи прилетели — а дед их не услышал.
Они уже неделю как галдели на бугре. Вся деревня слышала. А дед всё выходил на крыльцо, замирал, поворачивал ухо — и ничего. Тишина для него. И он зайдёт в дом, и сядет, и плечи опущены. И не говорит ничего про весну. И мне так больно было на него смотреть, что я уходила за дом и там стояла.
Один раз он меня за рукав поймал — сам! — и спрашивает, тихо так, не как обычно, а будто стыдясь:
— Глаш. А грачи-то… прилетели уже? Что-то не слыхать их в этом году. Может, не вернулись ещё?
И смотрит на меня. И я поняла, что он боится: что грачи больше не вернутся. А они прилетели, просто дед их потерял. И как ему сказать? Если скажу «ты просто не слышишь» — это же ему сказать, что он не услышит больше своей весны никогда.
И я взяла блокнот. И написала. Только не «прилетели». Я написала:
ЗАВТРА УТРОМ ПОЙДЁМ С ТОБОЙ НА БУГОР. Я ТЕБЕ ПОКАЖУ.
***
Утром я деда разбудила сама. Тихонько, за плечо.
Мама с папой ещё спали. Я нарочно так подгадала, чтоб без взрослых. Потому что взрослые опять начнут: надень аппарат, папа, ну надень же, — и дед упрётся, и всё пропало. А я аппарат заранее достала из комода, батарейку проверила и сунула коробочку в карман куртки.
— Куда в такую рань? — ворчит дед, а сам уже валенки натягивает. — Простудимся, мать нам задаст.
— Тепло, — говорю я ему в лицо. — Иди.
И мы пошли. По улице, мимо спящих домов, к околице, на бугор. Снег уже осел, серый, и пахло талым и дымом из труб. И уже издали было видно вётлы, и над ними — чёрное живое облако. Грачи. Они кружили, садились, взлетали, и весь бугор гудел от их крика. Я этот гул ушами чувствовала, не то что слышала.
А дед шёл и не слышал.
Он смотрел на вётлы, видел чёрных птиц, видел, как они мельтешат, — но для него всё это было немое кино. Картинка без звука. Будто ему показывают воду, а пить не дают. Он остановился под самыми вётлами, задрал голову — и стоял. И губы у него шевельнулись, я прочитала: «вон они». А звука для него не было.
И вот тут я и сделала то, что задумала.
Я не сказала «надень аппарат». Я вообще не стала ничего говорить. Я достала из кармана коробочку, открыла, вынула горошину. Дед скосил на меня глаза — но не отдёрнулся, не заворчал. Может, потому что вокруг были его грачи. А может, потому что я была без взрослых, одна, маленькая, и руки у меня тряслись от холода и от страха, что вдруг опять запищит и всё испортит.
Я привстала на цыпочки. Дед высокий, мне пришлось тянуться, и он сам наклонился ко мне, подставил ухо, как маленький. И я очень-очень осторожно, как мама показывала на картинке, вставила ему горошину в ухо и трубочку завела за́ ухо, чтоб села плотно и не свистела.
И повернула колёсико.
И я по лицу его поняла, в какую секунду к нему вошёл звук. Потому что он перестал дышать на полвздохе и схватился рукой за ветку, как будто его толкнули. И замер. И стал слушать.
Грачи обрушились на него все разом. Весь этот гвалт, и грай, и хлопанье крыльев, и «кра-кра-кра» на тысячу голосов — всё это влилось деду в голову после года тишины. И он стоял, задрав голову к вётлам, и слушал своих грачей, и не двигался, и я тоже не двигалась, держала его за рукав.
— Прилетели, — сказал дед. Тихо. — Слышишь, Глаш? Прилетели. Кричат-то как, разбойники… Живые. Прилетели мои.
И долго ещё слушал, и я с ним. Стояли мы под чёрными вётлами, дед и я, и грачи орали нам весну в самые уши.
А потом дед опустил голову. И посмотрел на меня. И вдруг наклонился — и снял у меня с шеи блокнот. Тот самый, на шнурке от кед, с карандашиком. Снял через голову, осторожно, чтоб мне волосы не зацепить.
Я думала — почитать хочет, что я там понаписала. А он не стал читать. Он расстегнул на груди телогрейку, нашёл нагрудный карман, у самого сердца, и положил туда блокнот. И застегнул сверху. И прихлопнул ладонью.
— Пусть тут полежит, — сказал. — Спрячь его, внучка. Не понадобится теперь. Я ж тебя теперь и так слышу.
И мы пошли домой, а грачи кричали нам вслед.
***
Аппарат дед с тех пор носит.
Не потому что доктор велел, — на доктора ему было плевать. И не потому что мама просила. А потому, говорит, что нельзя ему теперь без аппарата. Вдруг я что скажу, а он прослушает. Этого он допустить не может.
К писку он привык. Разнашивается, как ботинки. Утром вставляет горошину первым делом, ещё валенки не надел, а уже в ухе. И с дядей Витей через забор разговаривает, и трубку берёт, когда тётя Зоя звонит: «Связь, Зойка, наладилась». А она и не знает, какая там связь наладилась.
А блокнот так и лежит у деда в нагрудном кармане, у сердца. И иногда, я видела, он его достаёт, когда думает, что никто не смотрит. Расстегнёт телогрейку, вынет и листает, все мои каракули перечитывает — и про обед, и про кур. Хранил их, оказывается, все до одной. И ту страничку, где я написала, что он самый лучший.
А весной мы с ним опять пойдём на бугор. Слушать грачей. Только теперь горошину ему вставлять не буду — он сам умеет. Прилетят грачи, заорут на всю округу, дед встанет на крыльцо, повернёт ухо — и скажет:
— Слышу. Прилетели. Всё, можно жить.
И я тоже буду слышать. Не грачей. Деда.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
В нашем приложении более 2000 рассказов на любой вкус бесплатно, без скачивания и регистрации, просто заходи и читай ежедневные обновления, от трех рассказов в день.
Приложение «Уютный уголок»