— Да как же её брать-то?! Она ж развалится!
Касьян стоял над пеленальным столиком, расставив руки, будто над миной, и не решался дотронуться. А свёрток на клеёнке кряхтел, ворочался, морщил красное личико и явно собирался заорать. Две недели от роду. Семьдесят без малого лет он прожил, мост через реку строил, бригадой командовал, медведя в тайге видал на пять шагов — а тут оробел, как новобранец перед старшиной.
— Ну ты погоди орать, — сказал он свёртку строго, как привык говорить со всеми, кто его не слушался. — Дай сообразить.
Свёрток орать не стал. Открыл мутный глаз, посмотрел на деда и снова зажмурился. Будто решил повременить — оценить, на что этот большой годен.
***
А вышло всё враз и не вовремя, как всегда выходит.
Дочка, Виолетта, родила хорошо, выписали через четыре дня, и Касьян с Аллой нарадоваться не могли на внучку — первая, долгожданная, тридцать четыре дочке, уж и ждать перестали. А на двенадцатый день Виолетту скрутило — какое-то осложнение по женской части, неопасное, врачи сразу сказали: полежит дней пять, прокапаем, и домой. Но в больницу её забрали. И встал вопрос ребром: с кем девочка?
Зять, Станислав, как назло, был в дальнем рейсе — фуру гнал куда-то под Иркутск, раньше чем через неделю не обернётся. Алла, ясное дело, рванула в город, к дочери — там и сидеть в палате, и в роддом за смесью бегать, и хлопотать. А внучку — куда? Грудного молока нет, на смеси она и так была, слава богу. Значит, к деду. В дом, на тихую окраину, где воздух и где Касьян на старости лет осел после города.
— Касьянушка, — сказала Алла в трубку, и по голосу слышно было, что ей самой страшно, — придётся тебе. Больше некому. На пару дней всего.
— Так я ж… — начал он и осёкся. А что он? Не умеет. За всю жизнь ни разу. Своих-то двоих — Виолетту да сына, что в Питере теперь, — нянчила Алла. Он добывал. Строил, ездил, привозил. Денег в дом, дров на зиму, путёвку к морю. А чтоб пелёнку сменить или ночью укачать — это бабье дело, на то жена. Он и на руки-то детей брал по большим праздникам, да и то держал на отлёте, как чужое.
— Алла. Я ж не умею, — выговорил наконец. — Я её уроню.
— Не уронишь, — сказала жена твёрдо. — Я тебе всё по бумажке распишу. Смесь, часы, как держать. Ты, главное, не нервничай, она это чувствует.
Расписала. Привезла на такси утром девочку — спящую, тёпленькую, в одеяльце, — сунула Касьяну в руки целую сумку: банки со смесью, бутылочки, пачки подгузников, пелёнки стопкой, какие-то трубочки, пузырьки. И листок, исписанный мелким почерком от начала до конца. Поцеловала внучку, мужа, всплакнула украдкой у двери — и уехала. К одной дочери, оставив деда с другой.
Вернее, с внучкой. Лизой.
***
Первый день Касьян держался на листке, как утопающий на доске.
«6.00 — кормление. 9.00 — кормление. Смесь: одна мерная ложка БЕЗ горки на 30 мл воды. Воду вскипятить, остудить до тёплого. ПРОВЕРЬ на запястье — капни, должно быть еле тёплым, не горячим!» — было подчёркнуто дважды.
Касьян кипятил воду в ковшике, студил, мерил ложкой, тряс бутылочку, капал себе на жилистое запястье. Первый раз капнул горячим — зашипел, подул, развёл похолоднее. Второй раз вышло чуть тепло — годится. Поднёс к Лизе. Та, не открывая глаз, поймала губами соску и зачмокала так деловито, так жадно, что у деда от этого чмоканья что-то внутри ворохнулось — будто давно ржавая дверца на петле качнулась.
— Ишь ты, — сказал он тихо. — Голодная. Ну ешь, ешь.
Дальше в листке шло: «После еды ОБЯЗАТЕЛЬНО подержи столбиком! Прижми к плечу, спинку гладь снизу вверх, жди отрыжку. Иначе будут колики и срыгнёт».
Столбиком так столбиком. Касьян приладил девочку к плечу — головёнка моталась, он испугался, подхватил ладонью затылок, — и стал гладить тёплую спинку своей корявой пятернёй, осторожно, как гладят воробья. И ждал. Минуту, две. Уж думал — обманула бумажка. И тут у самого уха раздалось громкое, мужицкое такое «кх-х!» — отрыжка на весь дом.
Касьян рассмеялся. Сам не ожидал — а захохотал в голос, один в пустой комнате.
— Ну ты даёшь, — сказал он внучке. — Как сосед мой, Гаврилыч, после кваса. Силён.
***
К ночи бумажка кончилась. А трудности — нет.
Пелёнка — вот была наука. Алла нарисовала схему: положить уголком кверху, ножки вместе, один край завернуть, другой, нижний угол подвернуть. Касьян, который кафель клал миллиметр в миллиметр и стропила рубил без единого гвоздя криво, над этой тряпкой взмок, как никогда над работой. То туго стянет — девочка кряхтит, не нравится. То слабо — разворачивается вся, ножки наружу. Он бранился сквозь зубы, начинал заново, и пот по лбу катился.
— Да что ж ты за фигура такая, — бормотал. — Я мост через Ангару клал, а тут портянку завернуть не могу.
На пятый раз получилось. Лежала Лиза перед ним аккуратным кулёчком — носик торчит, личико спокойное, завёрнута уголком, ладно так, ровненько. Касьян посмотрел на свою работу и остался доволен больше, чем иной раз сданным объектом. Постоял, полюбовался. Потом, дурак старый, чуть не сфотографировал на телефон — да постеснялся сам себя.
А ночью пришла беда. Колики.
Часа в два Лиза проснулась — и не заплакала даже, а зашлась. Закричала так, что Касьян подскочил с раскладушки, сердце колотится. Подбежал — девочка вся красная, тужится, поджимает ножки к животу и орёт без передышки, захлёбывается. Он схватил бутылочку — отворачивается, не ест. Перепеленал — кричит пуще. Покачал на руках — без толку. И тут на старого Касьяна, который ничего на свете не боялся, накатил настоящий страх. Что с ней? Заболела? Помирает? А он один, и спросить некого, и руки не оттуда, и три часа ночи.
Схватил телефон, ткнул в Аллу. Долго не брала — спала, видать. Потом сонное:
— Касьян? Что стряслось?
— Алла! — закричал он в трубку, перекрикивая внучкин рёв. — Она орёт! Ножки поджимает, не ест, красная вся! Что делать?! Может, скорую?
В трубке помолчали. А потом Алла — спокойно, даже с усмешкой:
— Касьянушка, угомонись. Это колики. Животик у неё. Все младенцы так. Грелочку тёплую к пузику приложи — пелёнку на батарее погрей, не горячую. И на руки возьми, к себе животом прижми, чтоб теплу её передать, и носи. Носи и носи. Покачивай. Это пройдёт.
— Сколько носить-то?
— Сколько надо, — вздохнула жена. — Хоть до утра. Ты же отец. Поноси теперь.
И это «ты же отец» — не «дед», а отец — кольнуло его так, что он и ответить не нашёлся. Положил трубку. Погрел пелёнку на батарее, проверил на запястье — тёплая, не жжёт. Приложил к крошечному вздутому животику. Подхватил Лизу на руки, прижал к себе, к старой своей груди в растянутой майке, — и пошёл.
***
Ходил он по дому до света.
Туда-сюда, от окна к печке и обратно, половицы скрипят, в окне темень, а на руках орёт человек двух недель от роду, и нет на свете дела важнее, чем его унять. Касьян качал, бубнил что-то, прижимал теплее. Девочка то затихала на минуту, обманывая, то снова заходилась. А он не злился. Вот что удивительно. Уставал — да. Ноги гудели, спина отнималась. Но не злился, как злился когда-то на своих, когда те не вовремя плакали, а он с работы вымотанный, и рявкнет, бывало, на Аллу: «Уйми ты его, голова раскалывается!»
И вот теперь, под утро, нося на руках чужого, в сущности, человечка, Касьян вдруг с тоской подумал: а ведь своих-то я так ни разу и не носил. Ни Виолетту, ни сына. Ни разу за ночь не встал. Спал себе, отвернувшись к стенке, — мне утром на смену. А Алла одна и носила, и качала, и не спала, и грелки грела. Двоих. Молча. А я и не знал, каково это. И не хотел знать. Не мужское, мол, дело.
Дурак, подумал. Старый дурак. Тридцать лет, сорок — мимо. Самого нужного мимо.
Лиза на руках всхлипнула, икнула — и притихла. Колики отпускали. Дед замер, боясь спугнуть. Покачивал чуть-чуть, на одном месте. Девочка пристроилась головёнкой на сгибе его локтя, там, где привычно лежать всякому младенцу, посопела — и стала засыпать. Тёплая, лёгкая, доверчивая. А он стоял посреди тёмной комнаты, не смея шелохнуться, и глядел на неё сверху — на сморщенный спящий носик, на кулачок у щеки.
И понял, что её надо чем-то убаюкать. Песней. Колыбельной.
А он ни одной не знал.
***
Вот ведь штука. Стоит человек под утро с младенцем, дитя засыпает, самое время запеть — а в голове пусто. Ни слова, ни мотива. Где ж ему было выучить. Это бабы поют, матери. А он за всю жизнь и не пел никогда, разве под гармонь на свадьбе подтягивал нескладно.
Касьян стоял, покачивался и мучительно скрёб по сусекам памяти. И вдруг — само собой, откуда-то с самого дна, из-под спуда годов, — всплыл мотив. Тихий, на три ноты, простой. Он его узнал не сразу. А узнав, чуть не сел.
Это Алла пела. Тогда, сорок лет назад, над их колыбелью, над Виолеттой, над сыном. Каждую ночь напевала вполголоса, баюкала, а он лежал, отвернувшись к стене, и делал вид, что спит, что не слушает, что ему это ни к чему — завтра на работу. Делал вид. А оно, оказывается, всё слышалось. Всё откладывалось куда-то, помимо него, без спросу. Сорок лет пролежало на дне, под всеми мостами и сметами, — и вот всплыло, когда понадобилось.
Слов он не помнил. Только мотив. И он начал — вполголоса, хрипло, неуверенно, попадая через раз, своим простуженным басом, каким песен не поют:
— М-м-м… па-ра-ра… м-м-м…
Без слов. Один мотив. Тот самый, Аллин. Он мычал его и сам себе не верил, что помнит, и поправлялся, когда сбивался, и вёл дальше, тихонько, на сгибе локтя качая засыпающую внучку. И мотив этот, чужими губами петый сорок лет назад, ложился теперь как родной — будто всё это время Касьян его в себе берёг, не зная, что бережёт.
Лиза вздохнула во сне глубоко, всем тельцем, и обмякла. Уснула. Совсем. А дед всё мычал — теперь уже не для неё, для себя, — и не мог остановиться, потому что вместе с мотивом из него выходило что-то такое, для чего у него и слов-то не было. Что-то про Аллу, которая одна пела все те ночи. Про сына в Питере, которого он сто лет не обнимал. Про дочку в больнице. Про всю жизнь, которую он простоял, отвернувшись к стене.
Окно посветлело. Защебетала за стеклом первая птица.
***
Утром позвонила Алла.
— Ну как вы там? Жива моя девочка? — спросила тревожно. — Ты-то спал хоть?
— Спать недосуг, — сказал Касьян. И, помолчав, прибавил вдруг то, чего сам от себя не ждал: — Алла. А ты помнишь, ты детям пела? Колыбельную. На три голоса будто, тихую такую.
В трубке стало тихо.
— Помню, — сказала жена удивлённо. — А ты-то откуда? Ты ж всегда спал, отворачивался. Говорил — баловство, спать мешаешь.
— Спал, — согласился Касьян. — Спал, дурак. А вот, видишь, запомнил. Всю ночь её этим твоим мотивом баюкал. Слов не знаю, так мычал. И ведь уснула, понимаешь? Под мою-то медвежью рулады уснула.
Алла в трубке то ли засмеялась, то ли всхлипнула — не разобрать.
— Касьян, — сказала она наконец, и голос у неё стал какой-то новый, молодой будто, — это ж надо. Прожили сорок лет, а я и не знала, что ты слушал.
— Я и сам не знал, — честно ответил он. — Алла. Ты вот что. Ты Виолетту там целуй за меня. И скажи ей — пусть выздоравливает, не спешит. Мы тут с Лизкой управимся. Спелись уже.
Положил трубку. Подошёл к кроватке. Лиза спала, разметавшись, выпростав из пелёнки кулачок, — это он её утром, после кормления и столбиком, завернул, и опять уголком вышло, ровненько, рука уж приноровилась. Касьян постоял над ней, опершись о бортик. Под глазами мешки, спина не разгибается, третьи сутки толком не спал — а на душе было такое, чему он и названия не подберёт. Светло было на душе. Просторно.
Он осторожно вправил выпавший кулачок обратно под одеяльце. Лиза причмокнула во сне, повернула головёнку. И Касьян, наклонившись к самой кроватке, тихо-тихо, чтоб не разбудить, замычал ей опять тот же мотив — Аллин, сорокалетней давности, единственный, какой знал.
Теперь-то знал. Выходит, всю жизнь знал. Просто случая не было спеть.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
В нашем приложении более 2000 рассказов на любой вкус бесплатно, без скачивания и регистрации, просто заходи и читай ежедневные обновления, от трех рассказов в день.
Приложение «Уютный уголок»