Глава 5. Охотница
С медной киркой железо бралось.
Я спустился к той самой серой жиле — запомнил дорогу, как Майкл вбил: развилка направо, низкий лаз прямо, грот с лужей налево, — и на этот раз кирка не отскочила. Вгрызлась. Со скрипом, с искрой, с третьего удара там, где наверху медь шла бы с первого, — но вгрызлась. Серый металл откалывался кусками, и в инвентаре копилось то, ради чего я вчера чуть не сдох в каменном колодце.
Железо. Моё. Не та рыжая труха у ручья, что рассыпалась в ладони, — а добытое, своими руками, своей киркой.
◈ Железная руда | Тип: материал
«Серая руда из-под земли. В печи становится железом — настоящим металлом для брони и инструментов.»
— Ну наконец-то, — сказал я жиле. — Долго же ты пряталась.
Жила не ответила. Жилы вообще неразговорчивые — единственные, с кем в этом мире легко.
Я выгрыз сколько влезло, набил мешок до тяжести, от которой ныло плечо, и полез наверх. На этот раз — без обвалов, без колодцев, без приключений. Правило номер два я усвоил намертво: под собой не копал, шёл лесенкой, проверял каждый шаг. Скучно. Прекрасно скучно. После вчерашнего я готов был молиться на скуку.
Наверху был ранний вечер. Солнце ещё держалось над лесом, но уже клонилось — к тому самому западу, про который я старался не думать. Я выбрался из провала, сел на край, вытряхнул из волос каменную крошку и впервые за день расслабил плечи.
Зря.
— Не дёргайся.
Голос был сзади. Женский, ровный, без капли вежливости. И вместе с голосом — звук, который я уже научился узнавать спиной: скрип натягиваемой тетивы.
Я замер. Очень медленно поднял руки, чтоб было видно — пустые. Кирка осталась за поясом, меч тоже, лук болтался за спиной бесполезной деревяшкой. До любого из них тянуться было всё равно что объявить «стреляй».
— Я не дёргаюсь, — сказал я. — Я вообще образец неподвижности. Можно повернуться?
— Нет.
— Ладно. Логично.
Я всё же чуть скосил глаза через плечо. Шагах в десяти стояла женщина. Молодая, может, мой ровесник, может, чуть старше — по лицу не понять, оно было из тех, что не улыбаются на работе. Волосы стянуты назад, куртка из шкур, на поясе нож. И лук. Не как мой — настоящий, тёмный, тугой, изогнутый правильно, не «гнутая ветка и жила», а вещь, которую делали руки, знающие, что делают. Стрела лежала на тетиве, тетива была натянута, и наконечник смотрел мне ровно в грудь.
Она держала лук так, как Майкл держал, только спокойнее. У Майкла это была работа. У неё — продолжение руки. Я смотрел на неё и понимал с тоскливой ясностью, что мой деревянный лук рядом с этим — игрушечный пистолетик рядом с настоящим. И что если она решит выстрелить, то мой выученный за три дня «локоть убери, не дёргай» мне не поможет ни на грамм.
— Мешок, — сказала она. — Что в мешке.
— Руда. Железо, немного меди. Я копал. — Я кивнул на дыру за спиной. — Вон там. Весь день.
— Копал, — повторила она. Без вопроса, как Майкл умел. У них тут все так разговаривают, что ли. — Один.
— Один. Это плохо?
— Это глупо. Один под землю лезет либо дурак, либо тот, кому нечего терять. — Стрела не дрогнула. — Ты на дурака не тянешь. Значит, мародёр. Чьё это место? Кого ты обчистил?
И вот тут я понял, как это выглядит со стороны. Чужой мужик, грязный, ободранный, с полным мешком руды и крюком-кошкой на поясе — той самой кошкой, которую я взял из чужого сундука. На лбу у меня не написано «я тут такой же бедолага, как все». На лбу написано «вынес чей-то схрон и уходит».
— Это моё, — сказал я. — Я сам выкопал. Кирка, видишь? — Я очень медленно, двумя пальцами, показал ей медную кирку за поясом. — Ей и копал. А крюк и серебро — из сундука, да, но сундук был ничей, в стене, под завалом, я туда провалился и чуть не сдох…
— Складно, — сказала она.
— Это правда.
— Правда обычно короче.
Справедливо. Я бы и сам себе не поверил.
И тут случилось то, что случается со мной в каждый ответственный момент: мозг, вместо того чтобы придумать, как не получить стрелу в грудь, подкинул совершенно лишнее. Я посмотрел на её лук, на то, как ровно лежит стрела, на спокойное лицо — и подумал: вот так умеют в игре NPC-лучницы, стоят у дома, постреливают по таймеру, ноль эмоций. Я их и за людей-то не держал — мебель с анимацией. А эта мебель сейчас держит меня на прицеле, у неё мозоли на пальцах от тетивы, и она реально, всерьёз решает, убивать меня или нет.
— Чего лыбишься? — спросила она, и тетива чуть скрипнула — натянула сильнее.
— Не лыблюсь, — соврал я и согнал с лица что бы там ни было. — Думаю не о том. У меня привычка. Слушай, давай так. Хочешь — забери мешок. Серьёзно. Руда тяжёлая, я полдня её тащил, но если выбор между рудой и стрелой в лёгком — да забирай, я ещё накопаю.
Она чуть склонила голову. Первый раз — будто я сказал что-то не то, что она ждала. Мародёр за свой мешок цепляется. Мародёр не предлагает «да забирай».
— Кто ты, — сказала она. Уже не «что в мешке». Другой вопрос.
— Артём. Я не местный. Совсем не местный, длинная история, ты не поверишь, я сам не верю. Живу с мужиком по имени Майкл, в дне отсюда, у ручья. Копаю руду, потому что иначе сдохну. Вот и всё резюме.
— Майкл, — повторила она. И что-то в её лице сдвинулось — узнала имя. Не потеплело, нет. Просто стрела опустилась на ладонь. Чуть-чуть. — Проводник.
— Ты его знаешь?
— Его все знают. — Она наконец ослабила тетиву совсем, но стрелу с неё не сняла. — Проводники приводят таких, как ты. Чужих. Падающих с неба. — Она оглядела меня сверху донизу, медленно, оценивающе. — Большинство из вас дохнет в первую неделю. Ты, значит, ещё держишься.
— Четвёртый день, — сказал я. — Если это считается «держусь».
— Это считается, — сказала она. — Я Лина.
Перемирие. Хрупкое, на одном имени, на одном «да забирай мешок» — но перемирие. Я опустил руки. Очень осторожно.
Поговорить нам толком не дали.
Солнце сползло за деревья, и лес сразу изменился — потускнел, втянул тени, и из этих теней наверху что-то заворочалось. Я услышал хлопанье перепонок раньше, чем увидел. Демоноглаз. Потом второй. Потом из сумрака над опушкой их выплыло сразу несколько — налитые кровью шары на обрывках жил, и все развернулись к нам, потому что мы двигались, а они летят на движение, спасибо, Майкл, вбил и это.
— Закат рано сегодня, — бросила Лина, и в голосе впервые мелькнуло не презрение, а что-то деловое, собранное. — И их слишком много для опушки. Стой за спиной, не маши руками.
— Я знаю, что они летят на движение, — огрызнулся я, стаскивая лук.
— Тогда не позорься.
И начала стрелять.
Я видел, как стреляет Майкл, — ровно, точно, без брака. Лина стреляла иначе. Быстрее. Она не целилась — она знала. Стрела, ещё стрела, рука к колчану, тетива, спуск, и каждый раз в воздухе лопалось мокрым шлепком, и на траву сыпалось то, что было глазом. Три, четыре, пять — она снимала их в темпе, в каком я бы не успел даже наложить стрелу. Это было красиво и унизительно одновременно.
Я тоже стрелял. Честно. Натянул, поймал на наконечник ближайшего, выдохнул, отпустил — мимо. Стрела ушла в небо. Второй раз — задел крыло, глаз вильнул, но не лопнул. На третий я попал — почти в упор, когда тварь подлетела на длину руки, и горжусь этим до сих пор, потому что это был единственный мой глаз за весь бой.
Один. У неё — не знаю, я сбился, штук восемь.
Последний спикировал на меня сзади — я дёрнулся, замахал, всё как нельзя, — и Лина сняла его над моим плечом так близко, что брызги попали мне на щёку.
— Я же сказала, не маши, — сказала она, опуская лук.
— Он мне в затылок целился!
— Он целился туда, где движение. Ты махал. Сложи два и два.
Я вытер щёку рукавом. Сказать было нечего, потому что она была права, а я — в глазной слизи и со счётом восемь-один не в свою пользу.
— Ты охотница, — сказал я. Не вопрос — просто чтобы что-то сказать.
— Я живая, — ответила она. — Тут это одна профессия.
Мы сели у моего провала перевести дух — она чуть в стороне, не вплотную, недоверие так быстро не уходит. Я предложил вяленое мясо, что Майкл сунул мне в дорогу. Она посмотрела на него, на меня, взяла. Жевали молча. Где-то наверху ещё хлопало, но дальше, уходило.
— Их правда было много, — сказал я. — Для заката. Да?
— Много, — сказала Лина. — И рано. Темнеет раньше, чем должно. — Она смотрела на запад, туда же, куда всегда смотрел Майкл, и мне это очень не понравилось. — Мой отец водил меня этими тропами. Лет десять назад тут было тихо. Зараза — вон та, гнилая земля — стояла на месте, за рекой, не двигалась годами. К ней не лезли, и она не лезла. — Она помолчала. — Теперь ползёт. Я свои метки на деревьях ставлю — граница, докуда зараза дошла. За год она съела меток на три дня пути. Так не бывает. При отце так не было.
Я слушал и складывал. Майкл: «обычно всё идёт иначе». Руны на стене — знакомые, но кривые, переписанные, свежие. След размером с грузовик, уходящий на запад. Выдох. Рёв. А теперь — она, охотница, которая ходит тут всю жизнь, говорит то же самое другими словами: мир сдвинулся. Болезнь, которая стояла, — пошла.
И самое паршивое было даже не это. Самое паршивое было то, что я, кажется, единственный, кто видел все эти кусочки разом. Майкл знает свой кусок, но молчит. Лина знает свой — про заразу. Тот, у ручья, знал что-то своё и унёс с собой. А я приходил в этот мир триста часов подряд и помню, как тут всё должно идти по порядку, — и потому вижу, что порядок сломан. Не преимущество. Проклятие. Я как единственный в комнате, кто читал инструкцию, и потому единственный, кто понимает, что прибор собран неправильно и сейчас рванёт.
— Что? — спросила Лина. — У тебя лицо.
— Думаю не о том, — сказал я. И в этот раз это была неправда. Я думал ровно о том. Просто объяснить ей про триста часов и про порядок, который я помню, было примерно так же реально, как объяснить, что я разговариваю не с воздухом, а с полупрозрачной рамкой в углу зрения, которая лепит мне мечи из дерева.
— Покажу кое-что, — сказала Лина, вставая. — Раз ты с Майклом и раз ты, похоже, не врёшь. Тут близко. По дороге к тебе всё равно.
Мы прошли через лес. Она шла впереди — легко, бесшумно, ставя ногу так, что под ней ничего не хрустело, а я топал сзади, как медведь с мешком руды, и каждая ветка под моей ногой будто специально стреляла на весь лес. Лина морщилась, но молчала.
А потом лес кончился.
Не опушкой. Не поляной. Он именно кончился — резко, по линии, будто кто-то провёл черту. По одну сторону была нормальная земля: трава, мох, корни, жуки, всё живое и шевелящееся. А по другую — не было ничего.
Я не сразу понял, что меня так дёрнуло. Цвет. Там не было цвета. Земля — серая, не как камень, а как пепел, как что-то, из чего выпили краску. Трава стояла, но мёртвая, бесцветная, ломкая, и не гнулась под ветром — ветер был, я его чувствовал, а она стояла. Дерево на той стороне торчало голое, без листьев, кора облезла, и древесина под ней была не бурой, а грязно-белой, как кость. И тихо. Совсем. Ни жука, ни птицы, ни шороха. Лес за спиной шумел, а в пяти шагах от меня шум обрывался, будто там кто-то выключил звук.
— Не ходи туда, — сказала Лина тихо. — На той стороне меняешься. Не сразу. Но меняешься.
Я присел у самой границы. Не на той стороне — на этой. Тронул пальцем серую землю.
Холодная. Не как мокрая земля холодная — как металл зимой. И сухая в труху, рассыпалась под пальцем в пыль, и пыль эта не пахла ничем. Земля всегда пахнет — сыростью, прелью, грибами. Эта не пахла. Совсем. Мёртвая земля без запаха, без звука, без цвета — и она подползала к живому лесу, медленно, по сантиметру в год, а теперь, если Лина права, — куда быстрее.
Я отдёрнул руку и вытер о штанину, хотя на пальце ничего не осталось.
— Что это? — спросил я. Хотя, кажется, уже знал. В игре у этого было название и было своё место на карте — гнилой, заражённый биом, куда лезешь за своим лутом, отстрелявшись, и не думаешь о нём как о чём-то живом. Цифры, текстуры, неудобный биом. А тут это стояло передо мной и тихо ело мир, и слово из игры не подходило к нему совсем.
— Зараза, — сказала Лина. — Так зову. У отца было другое слово, я забыла. Названия не помогают. — Она смотрела на серую черту, и лицо у неё было закрытое, как у Майкла, когда он смотрел на запад. — Я тут потеряла людей. Не от тварей. От этого. Зашли — и не вернулись теми, кто заходил. Так что метку я ставлю и иду обратно. И тебе советую.
— А она… она вон туда ползёт, — сказал я, проследив черту глазами. Граница уходила влево и вправо, теряясь в стволах, и оба конца загибались — медленно, едва заметно, но загибались — на запад. Туда. Опять туда. Будто всё в этом мире — и след слизня, и выдох, и рёв, и теперь эта серая гниль — тянулось к одной точке за горизонтом, как железные опилки к магниту.
Лина проследила мой взгляд.
— Ты смотришь на запад, — сказала она. — Как Проводник.
— А что на западе?
Она долго молчала. Потом сказала — тихо, не мне даже, как Майкл тогда у костра:
— Не знаю. Но всё дурное в последний год приходит оттуда. И ползёт оттуда. — Она закинула лук за спину. — Идём. Темнеет. На границе ночевать нельзя.
Мы расстались на развилке, не доходя до дома. Лина дальше не пошла — у неё, сказала, своё место, в другой стороне, и провожать чужого до его порога она не нанималась. Перемирие перемирием, а доверие — это надолго, я уже понял.
— Майклу привет, — сказала она. — Скажи, Лина видела. Он поймёт.
— Что поймёт?
— Что зараза дошла до старого дуба. Он знает дуб. — Она помолчала. — И ещё скажи: меток больше нет смысла ставить. Она их обгоняет.
И ушла в сумерки — так же тихо, как ходила весь день, ни одна ветка не хрустнула. Я стоял с мешком железа на плече и смотрел ей вслед, пока её не съели тени.
Дома Майкл выслушал меня молча. Про железо — кивнул, хорошо. Про Лину — ни один мускул не дрогнул, будто я сообщил про погоду. А вот когда я передал слово в слово — «Лина видела, зараза дошла до старого дуба, меток больше нет смысла ставить, она их обгоняет», — он перестал точить нож. Опустил руки на колени и долго смотрел в огонь.
— Старый дуб, — повторил он наконец.
— Ты знаешь дуб.
— Знаю. — Он подбросил веток в костёр, хотя огонь и так горел нормально. — От старого дуба до твоего ручья — два дня пути. Было.
— Что значит «было»?
Он не ответил. Опять. Но в этот раз я не злился. Потому что и сам уже умел сложить два и два не хуже Лины: если зараза обгоняет метки, и от дуба до нас два дня, и она ползёт на нас, — то «два дня» с каждой неделей становится всё меньше.
Я положил мешок с железом у наковальни. Завтра скую из него что-то, что бьёт по-настоящему. Серебряную броню, нормальный лук — всё, до чего дотянусь по своей лестнице, ступенька за ступенькой. Потому что я наконец понял, к чему всё идёт, и это понимание было хуже любой стрелы, которую сегодня в меня не выпустила Лина.
Мир болен. Болезнь движется. И движется она к нам.
А я даже железо своё ещё не сковал.
продолжить читать бесплатно можно тут