Глава 4. Вниз
Каменной киркой до железа не дотянуться. Я понял это на третий день, когда нашёл в склоне рыжую прожилку, обрадовался, как дурак, ударил по ней — и кирка отскочила, высекла искру, оставила на металле бледную царапину. Камень она грызла. Медь, может, и взяла бы. А вот это, серое и твёрдое, — нет. У неё это даже честно было написано там, в системном описании: «до руды дотягивается с трудом». С трудом — это вежливое слово для «возьмёшь что помягче, а на железе обломаешься».
— Нужен металл, — сказал я Майклу. — А чтобы железо взять — нужна кирка получше. А чтобы кирку получше — нужен металл. Я в рекурсии. Обожаю.
— Не в рекурсии, — сказал Майкл. Он как раз вязал из жил новую тетиву, не глядя на меня. — Медь лежит выше и мягче. Её твоя каменная возьмёт — медленно, со скрипом, но возьмёт. Натаскаешь меди, переплавишь, скуёшь медную кирку. Вот медная уже и железо потянет. По одной ступеньке. Не перепрыгивай.
Я знал, что так это и идёт. В игре я проделывал это сто раз: спустился, покопал, поднялся с полным карманом руды, переплавил, скрафтил, пошёл дальше. Между «спустился» и «поднялся» был один зажатый клик мыши и фоновая музыка, которую я даже не слушал. Я и не думал никогда, что это лестница — мне казалось, просто «копаю руду». А это лестница, и пропустить ступеньку нельзя.
Я вспомнил ту кирку у ручья. Железную. Которая рассыпалась у меня в руке трухой. У того, кто жил в лагере, было железо — настоящее, хорошее. И оно не помогло ему ни хрена. Сгнило вместе с ним. Чужая железка — не в счёт, понял я. Хочешь железо — иди и достань своё. Никто тебе его не подарит, и подобрать с земли готовое тоже не выйдет: рамка крафтит только из того, что я добыл своими руками. Чужое в ней не значится.
— Ты со мной? — спросил я. Спросил ровно, но в животе подобралось. Я уже привык, что Майкл рядом. С Майклом не так страшно.
— Нет, — сказал он.
— Почему?
— Кто-то должен быть наверху. — Он завязал узел, проверил натяг. — И тебе пора одному. Под землёй я тебя за руку не проведу. Там либо ты сам, либо никак.
Спасибо, успокоил.
— Правила есть? — спросил я.
— Три. — Он наконец посмотрел на меня. — Факелов бери вдвое больше, чем кажется нужным. Потом ещё вдвое. Темнота под землёй гуще, чем наверху, и факел в ней жрётся быстрее.
— Это одно правило.
— Второе: не копай прямо под собой. Никогда. Под тобой может быть пустота, а в пустоте — вода или тварь, или просто двадцать метров до дна. Копай вбок и вниз, лесенкой.
— Третье?
— Вниз спуститься легко. — Он отвернулся обратно к тетиве. — Вверх — вот где умирают. Запоминай дорогу. Каждый поворот. Под землёй все ходы на одно лицо, а паника одинаково выглядит везде.
Я набил инвентарь факелами — столько, что сам себе показался параноиком. Потом, вспомнив про «ещё вдвое», сделал ещё. Взял каменную кирку, деревянный меч, лук с десятком стрел и пошёл искать дыру в земле.
Дыру я нашёл к полудню. Провал в склоне за ручьём, заросший по краю, дышащий холодом. Я заглянул — темнота, наклонный ход вниз, где-то далеко капает вода. В игре я бы не задумываясь сиганул внутрь. Сейчас я стоял на краю минут пять и уговаривал ноги.
— Это просто пещера, — сказал я ей. — Камень, руда, может, пара слизней. Ничего нового. Ты сто раз туда лазил.
Ноги не верили. Ноги, в отличие от меня, неплохо понимали разницу между «лазил мышкой» и «полез сам».
Я зажёг факел и полез.
Первые метры были ещё ничего — наклонный ход, можно идти согнувшись. Потом потолок опустился, и пришлось встать на четвереньки. Факел в одной руке, кирка за поясом, колени по острым камням. Свет продавливал темноту метра на три, дальше начиналась чернота — плотная, как вода, такая, что хотелось пощупать рукой, не упрёшься ли.
И тишина. Не лесная тишина, в которой всё-таки птицы, ветер, шорох. Тут тишину рвал только звук моего дыхания и капля воды где-то: кап. Пауза длиной с вечность. Кап. От этого звука хотелось орать.
Камень был везде. Над головой, под руками, по бокам — тонны его, тёмного, мокрого, древнего. Я полз и впервые в жизни всем телом понимал, что это над головой не «текстура потолка пещеры», а настоящая скала, и она не знает, что я тут, и ей плевать, и если она решит осесть — я узнаю об этом за полсекунды до конца. Грудь сдавило. Дышать стало трудно, и я понял, что это не воздух кончается — это меня накрывает теснотой. Клаустрофобия, которой я за собой раньше не замечал, потому что в прошлой жизни мне негде было её обнаружить.
— Так, — прошипел я сам себе, упёршись лбом в холодный камень. — Дыши. Это оперативка кончилась. Своп пошёл в панику. Перезагружаемся. Вдох. Выдох. Медь. Ты сюда за медью.
Помогло, как ни странно. Не потому что красиво — потому что у мозга появилась задача. Медь. Ищем медь. Я пополз дальше.
Медь я нашёл там, где ход расширялся в маленький грот, где можно было встать в полный рост. Жила шла по стене — рыжие крапины и пятна, тускло отблёскивающие в свете факела. Я воткнул факел в трещину, взялся за каменную кирку и начал.
Каменной по меди — это тоже не клик мыши. И не легко. Кирка вгрызалась через раз, соскальзывала, я бил по два раза туда, где в игре хватило бы одного «тыка». Но это работало: руда откалывалась, в инвентаре копилось — кусок, ещё, ещё. Я долбил, потел, пыхтел, отбил себе костяшки о стену и набрал — много, целую жилу выгрыз, с запасом. Тащить наверх тяжело, ну и пусть. Главное — есть.
А вот сковать тут, внизу, я ничего не мог — и это я понял ещё дома, прежде чем лезть. Рамка штука хитрая: меч, факел, кирку из камня — это она лепит из воздуха, потому что просто. А металл — нет. Чтобы из руды вышел слиток, нужна печь — настоящая, горячая, та самая, что я с матюгами таскал и ставил на третий день. Печь осталась наверху. Значит, и медная кирка будет наверху, не раньше. Под землёй я просто рудокоп с мешком камней. Обидно — но так честнее, чем «подумал и сделал».
Я прошёл глубже, держась правила номер три: запоминал. Развилка — направо. Низкий лаз — прямо. Грот с лужей — налево. Бубнил себе под нос, как маршрут.
И вот тогда из темноты что-то шлёпнуло.
Я развернулся с факелом. В трёх шагах подпрыгивало синее — мельче того, первого, из леса, но шустрее, и в студенистом теле болтался какой-то светящийся комок. Подземный слизень. За ним — второй. Я схватился за лук, наложил стрелу — рука помнила уроки, хоть и плохо, — натянул.
И понял, что лук тут не работает.
Грот был узкий. Стрелу некуда вести — нет дистанции, нет места кайтить, нет пространства между мной и тварью. Я выстрелил в упор, стрела воткнулась в слизня, он даже не замедлился — и допрыгнул до меня раньше, чем я успел наложить вторую. Шлёпнулся на бедро, обжёг. Лук в тесноте — мёртвый груз. Вся моя выстраданная вера в дальний бой кончилась ровно там, где кончилось расстояние.
— Да чтоб тебя.
Я бросил лук за спину, выдернул меч. Коли, не руби — спасибо, Майкл, вбил. Ткнул переднего в светящееся нутро, он лопнул, окатив меня холодной слизью. Второй прыгнул — я отступил, спиной впечатался в стену, дальше отступать некуда, и вот это «некуда» было самым страшным. Наверху можно бежать. Тут бежать некуда. Тут или ты его, или он тебя, и стена за лопатками не даёт забыть об этом ни на секунду.
Я ткнул. Ещё. Слизень лопнул. Я стоял, тяжело дыша, весь в синей дряни, и думал отчётливую, неуместную мысль: дома у меня в холодильнике, наверное, до сих пор стоит начатый кефир. И он там скиснет. Совсем. И никто не выльет.
— Не время про кефир, — сказал я вслух и пошёл дальше.
Железную жилу я нашёл следующей. Темнее меди, серее, с холодным металлическим отливом. Я обрадовался, замахнулся каменной киркой — и она отскочила ровно так же, как от той прожилки в склоне три дня назад. Искра. Царапина. Звон в запястье. Каменной железо не взять, хоть ты тресни. Я постоял, глядя на серую жилу в свете факела, и почти физически почувствовал, как лестница Майкла встаёт передо мной во весь рост: вот оно, железо, руку протяни — а не возьмёшь, пока не поднимешься на ступеньку выше. Сначала наверх, переплавить медь, сковать медную кирку. Потом сюда. По одной.
— Запомнил тебя, — сказал я жиле. — Я вернусь. С медной.
И тут, чуть дальше, в стене я заметил сундук.
Старый, окованный позеленевшим металлом, наполовину вросший в породу. Сундук! В игре сундук — это праздник, это лут, это «а что там». Я кинулся к нему через грот, забыв про правило номер два, забыв вообще про всё, и на радостях ударил киркой по породе прямо под собой — чтобы подобраться удобнее.
Под собой.
Камень подо мной хрустнул. И ушёл.
Я не успел даже выматериться. Пол просто исчез, и я полетел вниз, в чёрное, цепляясь руками за всё подряд, обдирая ладони, факел вырвало из руки — он мелькнул где-то в стороне и погас. Я приложился боком, спиной, проехал по осыпи и встал — внизу, в кромешной, абсолютной темноте, какой не бывает наверху никогда. Темнота, в которой не видно собственной руки у лица. Я поднёс — не увидел.
Сверху, оттуда, откуда я свалился, посыпались камни. Один, другой, потом — глухой тяжёлый сдвиг, от которого дрогнуло всё, и грохот, и пыль, набившаяся в горло. Обвал. Проход, по которому я шёл, по которому запоминал каждый поворот, сложился где-то надо мной.
И тут меня накрыло по-настоящему. Не лесная паника первой ночи — та была горячая, с криком. Эта была чёрная и тихая. Я в темноте. Под землёй. Не знаю, где верх. Факел погас. Запасные факелы — есть, в инвентаре, но руки тряслись так, что я трижды промахнулся мимо строки крафта мыслью, прежде чем сумел выдернуть новый и зажечь.
Свет. Слава тебе.
Лучше бы он не зажигался.
Я был на дне узкого колодца. Стены гладкие, мокрые, отвесные — метра четыре вверх до того места, откуда сыпалось, и там теперь была не дыра, а завал. Ни уступа, ни трещины под ногу. Я подпрыгнул, поскрёб ногтями по камню — без толку. Гладко. Я в каменном стакане, и стенки стакана мне не взять.
— Нет. Нет-нет-нет. — Я обошёл колодец по кругу, водя факелом. Гладко везде. — Майкл! МАЙКЛ! — заорал я вверх, зная, что он за километр отсюда, наверху, и не услышит, и что орать — это правило номер «не паникуй», которое я только что нарушил. Голос ушёл в камень и не вернулся даже эхом.
Воздух. Я подумал про воздух — много ли его тут, в этом мешке. Подумал про того, у ручья. Вот так оно и бывает, да? Не клыками, не когтями. Просто оступился, провалился, и сиди тут, пока не кончится факел, а потом воздух, а потом ты.
И только тут я вспомнил, что у меня под боком — открытый сундук. Я же дошёл до него за секунду до обвала. Откинул крышку, цапнул содержимое и сунул за пояс на автомате, как хомяк, даже не глянув что. Я вытащил всё к свету трясущимися руками.
Первым в ладонь лёг крюк. Тяжёлый, кованый, с тремя загнутыми лапами, и к нему — моток тонкой прочной верёвки, уходящий в инвентарную ячейку, будто его там бесконечно много.
◈ Крюк-кошка | Тип: снаряжение
«Крюк на длинной верёвке. Цепляется за камень и тянет вверх. Не оружие — спасение.»
Я чуть не заплакал, честно. В игре крюк-кошка — это удобная мелочь, чтобы шустрее лазить, я и не думал про него никогда всерьёз. Сейчас это была верёвка между мной и смертью в каменном мешке.
А вторым из-за пояса высыпалось — деньги. Монеты. Не одна жалкая медяшка, как та, с первого слизня, а горсть тяжёлых, тусклых, серебристых кругляшей. Они звякнули о камень, рамка в углу зрения дёрнулась и услужливо подсчитала за меня — и я тупо смотрел на цифру, не веря.
Пятьдесят пять серебром.
Я сидел на дне каменного колодца, в темноте, по уши в слизи, чуть не убившись, — и держал в руке маленькое состояние. Для меня, у которого всё богатство было одна медная монета и компьютерная мышь, это было… да это было до неприличия много. В игре серебро — мелочь, на которую и не смотришь, валяется в каждом сундуке, ссыпаешь в кучу и забываешь. А тут я пересчитывал их пальцами в свете факела, как скряга, и думал тупую счастливую мысль: я богатый. Я нищий придурок в яме под землёй, и я богатый.
— Спасибо, мужик, — сказал я тому, кто набил этот сундук бог знает сколько лет назад. — Не знаю, кто ты был, но спасибо.
Это и привело меня в чувство — не геройство, а жадность и радость. Деньги в кулаке, крюк в другой руке. Жить захотелось с удвоенной силой — на богатого-то.
Руки всё ещё тряслись. Я размахнулся и метнул крюк вверх, к краю колодца. Звякнул о камень, соскользнул, упал мне под ноги, чуть не пробив череп. Ещё раз. Соскользнул. Третий — лапы поймали край, впились, дёрнул — держит.
Я полез. По мокрой верёвке, упираясь босыми ногами в гладкий камень, срываясь, обдирая ладони уже в кровь поверх старых ссадин, и где-то на середине, вися над чёрной дырой на тонкой нитке, мозг услужливо выдал: а ведь я так и не ответил маме нормально на то «ты спишь». Написал «скоро» и перевернул телефон. И всё. Последнее, что она от меня видела, — «скоро».
— Не сейчас, — прохрипел я камню и полез выше.
Я вывалился через край колодца, на узкий карниз над ним, и лежал, обнимая холодный камень, как родного, и дышал, и не мог надышаться. Живой. Опять живой. С полным мешком меди, с горстью серебра за поясом, с крюком, который меня спас, и с пониманием, въевшимся теперь в кости: правило номер два не шутка. «Не копай под собой» — это не совет. Это причина, по которой у ручья кто-то остался лежать, а я — нет.
Обратно я выбирался долго. Завал обошёл боковым лазом, цепляясь крюком за уступы там, где не доставал руками. И вот на этом боковом лазе, в свете предпоследнего факела, я и увидел их.
Знаки.
На стене, на гладком пятне породы, кто-то процарапал ряд значков. Не природные трещины — слишком ровные, слишком осмысленные. Я поднёс факел ближе.
И похолодел не от пещеры.
Я их знал. Я их видел — в игре. Это были руны с алтарей, со старых построек, с тех каменных штук, что стоят под землёй и которые я, играя, обходил, не вчитываясь, потому что в игре они декор. Я узнал начертание. Узнал общий рисунок.
Только они были неправильные.
Как слово, написанное знакомыми буквами, но сложенными в бессмыслицу. Как код, в котором синтаксис тот же, а логика сломана. Кто-то взял знаки, которые я помнил, и переписал их — исказил, вывернул, добавил лишнего. И процарапано было свежо. Края борозд острые, не заросшие, не затёртые временем, как всё остальное в этой древней дыре. Кто-то был здесь недавно. И царапал это. Под землёй, в темноте, где никто не ходит.
Я не стал разглядывать дольше. Что-то внутри очень настойчиво просило не разглядывать. Я запомнил — память программиста, спасибо ей, — и полез наверх, к серому пятну дневного света, которое сначала показалось мне галлюцинацией, а потом оказалось выходом.
Наверху был вечер. Настоящий воздух, ветер, запах травы — после подземелья всё это било по чувствам, как первый глоток воды после жажды. Я выбрался, сел на край провала и какое-то время просто смотрел на небо, потому что мог.
Майкл нашёл меня там. Глянул — на разодранные в кровь руки, на синюю слизь, засохшую на одежде, на крюк, который я так и держал в кулаке, не разжимая.
— Живой, — сказал он. Опять не вопрос.
— Спорный вопрос, — отозвался я. Знакомая шутка, но в этот раз без улыбки. — Зато богатый. — Я ссыпал ему на ладонь показать серебро и тут же сгрёб обратно, жадно. — Пятьдесят пять. Из сундука.
Майкл глянул на монеты без особого восторга — для него это, видно, были просто деньги, — но кивнул.
— Пригодятся, — сказал он. — Деньги тут лишними не бывают.
Он сел рядом. Не торопил. И я рассказал — про медь, про железную жилу, которую каменная не взяла, про колодец, про крюк. А потом — про знаки.
— Руны, — сказал я. — На стене. Я их знаю, Майкл. Из игры. Только они… кривые. Неправильные. Кто-то их переписал. И свежие — недавно процарапаны. Под землёй. Где никого.
Майкл молчал. И я уже знал эту его секунду — но в этот раз она длилась дольше всех предыдущих. Он смотрел не на меня. Он смотрел на запад. Туда, где в первую ночь дважды выдохнуло, откуда наутро пришёл рёв.
— Нарисуй, — сказал он тихо. — На земле. Палкой. Что запомнил.
Я нарисовал. Коряво, по памяти, но — то самое искажённое начертание.
Майкл смотрел на рисунок в пыли долго. Очень долго. А потом стёр его ногой — быстро, резко, будто эту штуку нельзя было оставлять даже нацарапанной в грязи.
— Что? — спросил я. — Что это значит? Ты знаешь.
— Иди переплавь медь, пока светло, — сказал он, не ответив. — Печь у дома, не тащи никуда.
— Майкл.
— Печь, Артём. Потом поговорим.
И впервые за всё время его голос дрогнул не от усталости. От чего-то другого. От чего-то, чему он сам пока не находил слова — а слов он, я уже знал, зря не тратил никогда.
Медь я плавил уже в сумерках, у дома, в той самой печи, что таскал и ставил на третий день. И вот тут рамка снова показала, кто в этом мире главный по тяжёлой работе. Руду в печь я сыпал сам, руками. Огонь раздувал сам. А вот когда металл потёк — строка крафта подхватила, посчитала, и из жара вышли слитки: тяжёлые, тёплые, рыжие, с гладкими боками. Ровные, как с конвейера.
◈ Медный слиток | Тип: материал
«Выплавлен из медной руды в печи. Из него куют первые настоящие инструменты и оружие.»
Слитки лежали у меня на ладони, тёплые и тяжёлые, и я уже мысленно тянулся к строке крафта — давай, кирку. Строка показала силуэт кирки, рыжеватый, манящий — и тут же подёрнулась серым, погасла. Не даётся. Я ткнулся ещё раз — то же самое. Силуэт есть, а взять нельзя.
И до меня дошло. Меч из дерева — пожалуйста. Факел — пожалуйста. А металл — это уже не «слепить из воздуха». Металл надо ковать. Бить молотом по горячему на чём-то тяжёлом и твёрдом. На наковальне. В игре я об этом и не думал — встал рядом с наковальней, и рецепты сами открылись, как по волшебству; я даже не помнил, откуда у меня та первая наковальня взялась, она просто была. А тут её не было. И слитки, выходит, есть, а кирки из них не сделать — не на чем.
— Да издеваетесь, — сказал я в темнеющее небо. — Руду нашёл, приволок, переплавил — и опять стена.
Майкл, точивший нож у стены, даже не поднял головы.
— Нужна наковальня, — сказал он. — Без неё металл — просто красивые бруски.
— И где я её возьму? Она ж сама из железа. Которого у меня нет.
— Где-нибудь да возьмёшь, — сказал он непонятно и снова замолчал. Я уже хотел психануть — но тут от тропы, со стороны леса, кто-то окликнул:
— Эй! Живые есть? Свет вижу, дым вижу — стало быть, и люди должны быть!
Я схватился за меч. Из сумерек на свет моего факела вышел человек — но не зомби, нет. Толстенький, в нелепом пёстром плаще, увешанный мешками, тюками и связками так, что напоминал ходячую барахолку. За спиной — короб с откидной крышкой. Лицо круглое, хитрое, улыбка от уха до уха.
— Не тыкай в меня железкой, мил человек, — сказал он, поднимая пухлые ладони, но улыбки не убавил. — Я ж торговать, а не воевать. Иду себе мимо, смотрю — обжитое место, печка дымит. А где печка — там, глядишь, и покупатель. Звать меня… да зови как хочешь, я тут проездом. Гость дорог, да недолог.
Майкл вышел из-за дома, глянул на гостя — без удивления, как на знакомое явление природы.
— Странствующий, — сказал Майкл коротко, мне. — Бродят такие. Сегодня здесь, завтра нет. Что у него есть — то есть, второй раз не придёт. Хочешь — бери сейчас.
Торговец уже откинул крышку короба и метал передо мной товар, тараторя без остановки: верёвка, соль, склянки, какая-то «целебная вода, от всего, кроме дурости», стрелы пучком, гвозди. Я слушал вполуха — пока он не вытащил из короба тяжёлую тёмную чушку с гладким рогом и наковальной площадкой, всю в окалине.
Наковальня.
Меня будто толкнуло. Вот оно. Та самая штука, без которой медной киркой всё и упрётся в потолок: на ней куют оружие, на ней делают кирки получше, на ней — вся дальнейшая лестница. Сам я её не скую — для наковальни нужно железо, а железа у меня пока ноль, одна серая жила в темноте под землёй. А он её — вот, готовую, из короба.
— Свинцовая, — сказал торговец, поймав мой взгляд, и улыбка стала ещё шире, торгашеская. — Хорошая, тяжёлая, бери — не пожалеешь. На ней хоть меч, хоть кирку, хоть подкову. Полтинник серебром, и она твоя.
Пятьдесят серебром. У меня было пятьдесят пять. Те самые, из сундука, которые час назад сделали меня «богатым».
Я посмотрел на наковальню. На монеты в кулаке. Снова на наковальню.
— А дешевле? — спросил я машинально — городская привычка торговаться, неубиваемая даже в фэнтези-мире.
— Дешевле — это вон, камень у дороги, — хохотнул он. — Бесплатно, и толку столько же. Полтинник, мил человек. Свинцовую наковальню за полтинник тебе тут больше никто и никогда не предложит, потому что больше тут никого и нет.
Майкл едва заметно кивнул мне: бери. И я отсчитал пятьдесят серебряных кругляшей в пухлую ладонь — отдал почти всё, оставив пять монет на сдачу судьбе, — и принял наковальню обеими руками. Тяжёлая, холодная, настоящая. Богатства как не бывало.
◈ Свинцовая наковальня | Тип: станок
«Тяжёлая чушка из свинца. На ней куют оружие и инструменты из металла. Без неё дальше меди не уйти.»
— Приятно иметь дело! — пропел торговец, ссыпая моё серебро куда-то в недра плаща. Подхватил короб, закинул тюки и так же бодро, как пришёл, потопал в сумерки. — Свет жгите, дым пускайте — может, ещё загляну. А может, и нет. Как пойдёт!
И сгинул в темноте — будто и не было.
— Он всегда такой? — спросил я.
— Они все такие, — сказал Майкл. — Появляются на готовое, болтают без умолку, дерут втридорога. Но иногда у них есть то, чего сам не добудешь. — Он кивнул на наковальню. — Как сегодня.
Я затащил наковальню в дом, поставил рядом с печью и верстаком — кряхтя, потому что весила она как небольшой грех. И вот теперь, стоя над ней, со слитками в инвентаре, я снова потянулся мыслью к строке крафта.
Силуэт кирки вспыхнул — и не погас. Не серый, не запретный. Живой, готовый. Я потянулся к нему, как к иконке на рабочем столе, — и в ладони потяжелело. Кирка. Рыжеватая, с тёплым медным клювом, увесистее каменной и сразу видно — серьёзнее. Скованная вот тут, на этой свинцовой чушке, из моей меди.
◈ Медная кирка | Урон: 8 | Тип: инструмент
«Скована из медных слитков и дерева. Берёт камень легко и наконец дотягивается до железной руды.»
Я взвесил её в руке, махнул в воздухе. Та самая ступенька, которой не хватало. Печь, стол, наковальня — мой первый настоящий угол кузнеца. Завтра вниз, к серой жиле, которую каменная не взяла. С этой — возьму. А когда подниму железо наверх — вот тут, на этой же чушке, скую из него что-то, что бьёт и копает по-настоящему.
Я пошёл в дом. С первой своей медной киркой, с крюком на поясе, с наковальней у печи и с рисунком, который Майкл стёр, но который я теперь не мог стереть из головы.
продолжить читать бесплатно можно тут