Глава 3. Мир оказался настоящим
Солнце взошло, твари ушли, я был жив — и вот именно тут, на свету, под чистым утренним небом, меня и накрыло по-настоящему.
Ночью было некогда. Ночью есть зомби, дыра в стене, факел, который надо воткнуть, — простые задачи, делаешь по одной, не думаешь. А утром задач не осталось. Осталась тишина, мокрая трава, ломота во всём теле и одна-единственная мысль, которую ночь держала за дверью, а теперь она вошла и села рядом: отсюда нет выхода.
Не «я застрял на уровне». Не «надо загрузить сейв». Совсем нет. Нет кнопки. Нет крестика. Нет «вы уверены?». Есть лес, есть я в нём, и это, кажется, навсегда.
Я сидел в грязи у стены и смотрел на свои руки. Ладони стёрты в кровь о топор и доски, под ногтями земля и что-то, что я не хотел опознавать, костяшки разбиты. Руки программиста. Самое тяжёлое, что они поднимали в прошлой жизни, — кружку и иногда совесть.
— Эй, — сказал я вслух, тихо. — А если я тут сдохну — я там, дома, тоже сдохну? Или я там в коме лежу? Или меня там вообще нет уже?
Никто не ответил. Майкл возился у двери, точил что-то, делал вид, что не слышит. Лес шумел. И от того, что на этот простой вопрос ответа не было — вообще, ни от кого, — мне опять стало нехорошо. Не паника, как в первую ночь, на панику уже не было сил. Что-то тише и хуже: ровное, тупое осознание, что я не понимаю даже базовых правил мира, в который попал. Умру тут — и неизвестно, что это вообще значит.
Я загнал эту мысль обратно за дверь. Не потому что справился — просто понял, что если буду её крутить, то так и просижу в грязи до следующей ночи, а следующая ночь меня доест. Потом. Сойду с ума потом, в безопасности. Договор с собой из первой ночи всё ещё действовал.
— Ты обещал, — сказал я Майклу. — Утром поговорим. Утро.
Он не поднял головы.
— Поговорим.
— Сейчас утро.
— Сейчас ты сначала поешь и попьёшь, — сказал он. — Иначе свалишься к обеду, и говорить будет не с кем.
Логично. До отвращения логично. Я хотел спорить просто из принципа, но в животе так подвело, что спор отменился сам собой.
Воды у меня не было. Еды не было. Из всего имущества — деревянный меч, три огрызка факела, кусок геля, одна медная монета и компьютерная мышь, которая по-прежнему не выбрасывалась и не делала ровным счётом ничего.
— С чего начинать? — спросил я.
— С камня, — сказал Майкл. — Деревом ты долго не проживёшь. Нужна кирка. Нужен очаг. Нужен стол, чтобы делать то, что руками в воздухе не сделаешь.
— У меня есть стол, — я ткнул пальцем в угол зрения, где висела рамка. — Вот он.
— Это для простого, — сказал Майкл, и я опять не стал спрашивать, откуда он так уверенно говорит про мою рамку, будто видел её сто раз. — Меч, факел — да. Кирку получше, стрелы — нет. Нужен верстак. Стол из дерева. Тогда строка покажет больше.
И это, кстати, сходилось с тем, что я смутно помнил: в игре стоишь рядом с верстаком — открываются новые рецепты, отошёл — пропали. Я просто никогда не думал об этом как о чём-то, что надо тащить, строгать и ставить руками. В игре он просто был.
Камень я добывал так. Нашёл выход серой породы из склона, взял булыжник побольше и принялся колотить. Полчаса. Серьёзно, полчаса — солнце заметно сдвинулось. Отбил себе оба больших пальца, рассадил ладонь, наматерился на три тома, и в инвентаре наконец звякнуло: камень. Несколько кусков.
В игре это один клик. Один. Левая кнопка, держишь, блок выпал, пошёл дальше. Я кликал этой левой кнопкой тысячи раз и ни разу — ни единого — не подумал, что за каждым «кликом» стоит вот это: пот, отбитые пальцы и получасовое унижение перед куском скалы.
Зато когда камня хватило, строка крафта мигнула, и я выдернул из воздуха кирку. Тяжёлую, холодную, с корявой деревянной рукоятью и серым каменным клювом. Махнул ею по той же скале — и порода поддалась куда легче, чем булыжнику. Я даже хмыкнул. Маленькая, тупая, но победа.
◈ Каменная кирка | Урон: 6 | Тип: инструмент
«Камень на деревянной рукояти. Грызёт мягкую породу, до руды дотягивается с трудом.»
— Вот, — сказал я, показывая Майклу кирку, как ребёнок поделку. — Сам сделал.
— Из воздуха, — сказал он.
— Из камня.
Он почти улыбнулся. Почти — уголок рта дёрнулся и тут же вернулся на место. Но я заметил. Записал себе: его, оказывается, можно расшевелить. Долго и нудно, но можно.
Верстак рамка собрала сама. Я нарубил досок — теперь хоть умел держать топор, — ткнулся мыслью в строку, и в воздухе материализовался стол: ровный, крепкий, с гладкой столешницей, какого я бы руками не сколотил и за неделю. В прошлой жизни я мебель покупал в плоских коробках и собирал по картинкам, теряя один винт обязательно; тут картинок не было, был только этот читерский интерфейс, который выдавал готовое.
Вот его, готовый, я и потащил руками к стене. И это, как выяснилось, рамку не волновало вообще — сколотить она сколотит, а вот таскать, ставить и подпирать, чтоб не качалось, изволь сам. Стол был тяжелее, чем выглядел, я ободрал о него локоть, пару раз чуть не уронил себе на ногу и в итоге впихнул в угол, подровняв камнем под одну ножку. Уродски стоял, но стоял.
И вот тут рамка отозвалась. Стоило встать рядом с верстаком — строка крафта дрогнула и развернулась шире. Новые силуэты. Бледные, ждущие. Я повёл по ним мыслью, как курсором, — и вот оно.
Лук.
Кривой деревянный силуэт. Тот самый, о котором я думал всю первую ночь, пока Майкл снимал тварей с тридцати шагов, а я тыкал палкой на полтора метра. Дерево у меня было. Я потянулся к силуэту — и в ладони легла дуга.
◈ Деревянный лук | Урон: 4 | Тип: дальний бой
«Гнутая ветка и жила. Бьёт слабо и недалеко, но достаёт дальше любой палки.»
Урон четыре. Четыре. У меча было семь. На бумаге — даунгрейд, и в игре я бы посмеялся и выкинул эту деревяшку. Но я уже знал то, чего не знал игрок: дело не в цифре урона. Дело в том, что эти четыре я могу донести туда, куда мечом не дотянусь никогда. Лучше укусить врага слабо издалека, чем мощно — когда он уже жуёт твою ногу.
Стрелы строка тоже показала — простые, деревянные, тупые. Я наделал десяток. Натянул тетиву — туго, дуга упиралась, плечо заныло. Прицелился в дерево шагах в пятнадцати. Выдохнул, как в кино.
Отпустил.
Стрела ушла куда-то влево и вверх, чиркнула по ветке совсем другого дерева и канула в кусты. Тетива на отскоке хлестнула меня по предплечью так, что я зашипел и выронил лук.
— Сука, — сказал я, тряся рукой. — Он меня бьёт. Моё собственное оружие меня бьёт.
— Локоть, — сказал Майкл, не оборачиваясь. — Убери локоть с дороги тетивы. И не дёргай. Отпускай.
Я попробовал ещё. Мимо. Ещё. Мимо, но ближе. На пятой стреле я попал в дерево — не в то, в которое целился, в соседнее, но всё-таки в дерево, и был этому до неприличия рад. Майкл смотрел на мои мучения с лицом человека, который видел много плохих лучников, но такого — впервые.
— Дай угадаю, — сказал я, потирая отбитое предплечье. — «Обычно всё идёт иначе».
Он на секунду застыл. Ровно на секунду — но я уже научился ловить эти его секунды.
— Что ты сказал? — спросил он.
— «Обычно всё идёт иначе». Ты это вчера обронил. Про слизня. И сейчас у тебя было такое лицо. — Я опустил лук. — Так как обычно идёт, Майкл? И почему сейчас — не как обычно?
Он молчал. Долго. Точил свой нож, хотя точить там было уже нечего.
— Обычно, — сказал он наконец, — у того, кто приходит, как ты, есть время. Несколько спокойных дней. Слабые твари. Тихие ночи. Чтобы встать на ноги. — Он поднял на меня глаза. — У тебя в первую же ночь был полный двор и демоноглазы. И то, что дышит на западе. Этого в начале не бывает. Никогда.
— То есть мир сломан, — сказал я тихо.
— Я этого не говорил.
— Ты это сказал всем, кроме слов.
Он не ответил. Опять. Но в этот раз молчание было другое — не «отстань», а «я сам не знаю, и это пугает меня больше, чем тебя». И вот это, честно, было хуже любого рёва с запада. Когда человек, который тут как рыба в воде, смотрит на происходящее и не понимает его, — тогда совсем плохо.
Голод к полудню стал невыносимым. В животе уже не урчало — там сводило, мутило, перед глазами плыло. Я понял, что сейчас или поем, или лягу. Майкл свой вяленый паёк не предлагал — берёг, и правильно делал. Значит, добывать самому.
Печь рамка тоже выдала готовой — камень у меня был, строка показала силуэт, я ткнулся, и в руках оказалась тёплая каменная топка с готовым очагом. Скрафтить-то она крафтит что угодно. А вот дальше — снова сам: оттащить, поставить ровно, развести огонь от факела. Я начинал понимать правило этого мира. Рамка собирает предметы из воздуха, как по щелчку, — стол, кирку, печь, что хочешь. Но как только дело доходит до «сделать что-то руками» — таскать, ставить, бить киркой, ловить, жарить, — она умывается. Удобный, сволочь, инструмент: даёт инвентарь и крафт, а пот, мозоли и подгоревшую рыбу оставляет мне.
Потому что — да, рыбу. И вот тут я встал перед главным вопросом выживания: печь есть, огонь есть, а что я, собственно, буду на ней готовить. Рецепта «сытный обед» в строке крафта почему-то не значилось.
В сумке — ничего. В лесу — ягоды на кусте (я их пожевал, не отравился, уже хлеб), пара грибов, которые я трогать побоялся, и рыба в ручье. Рыбу я попытался поймать руками. Не буду описывать. Скажу только, что ручей оказался холоднее, чем я думал, дно — скользче, а рыба — умнее меня. Минут двадцать я изображал цаплю с инсультом, вымок до пояса и поймал в итоге одну — мелкую, злую, она цапнула меня за палец на прощание.
И вот тут всплыла бабушка. Та самая квашеная капуста — единственный кулинарный навык, которым я хвастался в начале и который, как я честно предупреждал, не пригодится мне ни хрена и нигде. Капусты не было. Соли не было. Был я, рыба, огонь и непоколебимая уверенность городского человека, что уж пожарить-то рыбу — дело нехитрое. Не диплом же защищать.
Оказалось — хуже диплома.
Я насадил рыбу на прутик — прутик прогорел, рыба упала в угли. Достал, обтёр о штанину (которая чище не была), насадил на новый прутик подальше от огня — рыба не жарилась вообще, висела и капала. Сунул ближе — обуглилась с одного бока, сырая с другого. К моменту, когда я решил, что «ну, наверное, готова», снаружи это был уголь, внутри — холодная слизь, и пахло одновременно гарью и тиной.
Я откусил. Из принципа. Я двадцать минут ловил эту тварь, я заслужил.
Зря.
— …нормально, — выдавил я, пытаясь не выплюнуть. Глаза слезились. — Съедобно.
Майкл смотрел на меня молча. Потом перевёл взгляд на обугленно-сырое нечто в моей руке. Потом обратно на меня.
— Ты говорил, что умеешь готовить, — сказал он.
— Я говорил, что умею квасить капусту. Это другое.
— Вижу, — сказал Майкл. И — я готов поклясться — в уголке рта у него опять дёрнулось. — Дай сюда.
Он забрал у меня вторую рыбу, выпотрошил её одним движением ножа, насадил вдоль, не поперёк, поставил с краю углей, не в огонь, и оставил. Просто оставил. Не тыкал, не вертел, не паниковал. Через несколько минут от неё пошёл запах — настоящий, нормальный запах еды, от которого у меня свело челюсти. Он разломил её и протянул мне половину.
Это была лучшая рыба в моей жизни. И не потому что я сутки не ел. А потому что её сделал человек, который знает, что делает, — а я в этом мире пока не знал ничего.
— Спасибо, — сказал я с набитым ртом.
— Учись, — сказал он. — Меня не всегда будет рядом.
И сказал он это просто, между делом, но фраза почему-то повисла в воздухе дольше, чем следовало.
Воду я всё-таки пошёл набрать — нормально, не по-цаплиному. Майкл показал, где ручей чище, выше по течению, и остался у дома. Я взял свою корявую посудину (миску из обожжённой глины, ещё один шедевр) и пошёл вдоль воды.
Метров через сто я и нашёл его.
Лагерь.
Не свежий — старый, заросший. Но человеческий, ни с чем не спутаешь. Кострище, заплывшее землёй и травой, с обугленными камнями по кругу — кто-то выкладывал их так же, как я полчаса назад. Рядом — навес, точнее то, что от него осталось: четыре кривых столбика и сгнившая тряпка поверху, провисшая до земли. Деревяшки потемнели, поросли мхом. Этому месту были не дни. Месяцы. Может, годы.
Я подошёл медленно. Не знаю почему — ноги сами замедлились.
У кострища валялся инструмент. Кирка — железная, не чета моей каменной. Я потянулся к ней жадно, как идиот: вот оно, готовое железо. Поднял — и она развалилась прямо в руке. Рукоять сгнила в труху, головка проржавела насквозь, рыжая чешуя осыпалась мне на ладонь. Ни рубить, ни даже на металл разобрать — ничего. Просто рыжая память о чём-то, что когда-то было хорошей киркой. Рядом — миска вроде моей, треснутая. Истлевший лоскут, который когда-то был курткой или одеялом. Кто-то тут жил. Не прятался ночь — жил, обустраивался, готовил еду на этом кострище, пил эту воду, так же стирал руки о камень и матерился на рыбу.
А потом перестал.
Я обошёл навес. С обратной стороны, в траве, полузакопанный временем, лежал лук. Деревянный, как мой, только не новый — старый, тетива давно лопнула и свисала гнилой нитью, дерево повело. Рядом — стрелы, штук пять, рассыпанные веером, будто их выронили разом. Будто человек схватился за лук, потянулся к стрелам — и не успел.
Я стоял над этим и не двигался. И впервые с момента попадания думал не о себе.
Кто это был. Такой же, как я? Свалился сюда из своего вторника, со своим чайником на плите, со своей мышью за восемьсот рублей? Тоже видел рамку в углу зрения? Тоже учился держать топор, жёг рыбу, радовался первой кривой кирке? Обустроился, выжил первую ночь, вторую, может, десятую — а потом пришла та, которую он не пережил. И никто не нажал «загрузить». Потому что кнопки нет. Я это уже знал. Теперь я это видел.
Миску я набрать забыл.
Когда я вернулся, Майкл глянул на меня — и сразу всё понял. По лицу.
— Нашёл лагерь, — сказал он. Не спросил.
— Ты знал.
— Знал.
— Кто это был?
Майкл посмотрел в сторону ручья, туда, откуда я пришёл. Долго.
— Такой же, как ты, — сказал он наконец. И это было ровно то, чего я боялся услышать.
— Что с ним стало?
— А ты как думаешь.
Я сел. Ноги не держали. Не от усталости уже — от другого. Весь день я обживался, строил, жёг рыбу, почти даже привык к мысли «ну ладно, выживу, разберусь». А этот лагерь у ручья тихо, без всякого рёва и без всякого монстра, сообщил мне простую вещь: до меня тут уже был кто-то. Такой же. И он старался. И он не справился.
— Сколько их было? — спросил я. — До меня. Таких.
Майкл не ответил. Подбросил веток в огонь, сел напротив, и в свете пламени его лицо было закрытым, как ставни.
— Майкл. Сколько?
— Достаточно, — сказал он, — чтобы я перестал спрашивать, как их зовут, прежде чем пойму, доживут ли они до второй недели.
Он сказал это ровно, без жестокости — устало. И от этой усталости в его голосе мне стало холоднее, чем от любого студенистого следа на западе.
Я смотрел в огонь и впервые за весь этот безумный день не язвил, не острил и не думал про чайник. Думал про того, у ручья. Про лопнувшую тетиву и веер стрел, которые он не успел поднять.
И тихо пообещал себе, без всякого пафоса, просто как факт: я свои подниму вовремя.
Солнце снова ползло к западу. Туда, где что-то дышало.
Где-то впереди была вторая ночь.
Почитать бесплатно можно тут