В истории альтернативной музыки хватает групп, чья карьера длилась всего несколько месяцев. Есть оставившие после себя единственный альбом. Этот проект просуществовал всего три дня, успел дать три концерта и исчез, не оставив ни приличных записей, ни планов на продолжение
Зато оставила историю, в которой сошлись четыре выдающиеся фигуры андеграунда начала 1980-х — Лидия Ланч, Ник Кейв, Марк Алмонд и Джей-Джи Тёрлуэлл. Историю о творческой свободе, импровизации, поломанном оборудовании, постоянной самоиронии и полном отсутствии желания соответствовать чьим-либо ожиданиям.
За эти три дня музыканты успели сломать пианино, вывести из строя кабинет Marshall, записать одно из самых странных телевизионных интервью эпохи и сыграть концерты, которые спустя сорок лет продолжают обсуждать поклонники постпанка, ноу-вейва и индустриальной музыки.
Четыре музыканта, четыре вселенные
Инициатором проекта стала Лидия Ланч — одна из центральных фигур нью-йоркского ноу-вейва, участница Teenage Jesus and The Jerks, писательница, поэтесса и художница, чье влияние на независимую сцену трудно переоценить.
К осени 1983 года она предложила собрать на одной сцене людей, каждый из которых уже представлял отдельное направление альтернативной музыки.
Ник Кейв как раз переживал распад The Birthday Party. Находясь в Лондоне, он работал над своим первым сольным альбомом From Her to Eternity, который впоследствии станет отправной точкой истории The Bad Seeds.
Джей-Джи Тёрлуэлл, тогда еще выступавший под псевдонимом Clint Ruin, уже успел прославиться благодаря проектам Foetus — агрессивной смеси индустриального шума, кабаре, авангардной электроники и перформанса. Его музыка одинаково опиралась на Шёнберга, Suicide, джаз, шумовые коллажи и эстетику фильмов категории B.
Марк Алмонд одновременно существовал сразу в двух музыкальных мирах. Для широкой аудитории он оставался звездой Soft Cell, однако параллельно развивал гораздо более мрачный и театральный проект Marc and the Mambas, все дальше уходя от синти-попа в сторону арт-рока и декаданса.
Все четверо были давно знакомы.
Лидия Ланч водила дружбу с Кейвом во время американского тура The Birthday Party в 1981 году. Кейв знал Тёрлуэлла еще по Австралии. Алмонд и Тёрлуэлл уже работали вместе над проектом Flesh Volcano.
Совместное выступление выглядело скорее неизбежностью, чем случайностью.
Хэллоуин как повод
Поводом для появления The Immaculate Consumptive стал Хэллоуин. Лидия Ланч организовала специальный концерт в знаменитом нью-йоркском клубе Danceteria, где все участники должны были впервые выйти на сцену под общим названием.
За неделю до концертов в лондонской студии Alvic был записан единый бэк-трек, ставший музыкальным фундаментом будущих выступлений. В записи приняли участие Бликса Баргельд, Барри Адамсон и Мик Харви — музыканты, которые уже через несколько месяцев войдут в первый состав The Bad Seeds, а также Энни Хоган из Marc and The Mambas.
Однако еще до нью-йоркского выступления самодеятельная группа успела сыграть один концерт.
27 октября 1983 года The Immaculate Consumptive появились на сцене вашингтонского клуба 9:30 Club. Правда, без Тёрлуэлла, который тогда не смог присоединиться. Посреди ночи, по дороге из Вашингтона в Нью-Йорк, Ник попросил остановить машину между 14-й улицей и P-стрит в Вашингтоне, чтобы достать немного героина.
Именно это мероприятие подарило одну из самых известных историй проекта.
Гитарист разогревающей группы Grand Mal Малкольм Ривера позже вспоминал, что Марк Алмонд попросил одолжить ему кабинет Marshall: «Мы впервые встретились с Марком, Ником и Лидией перед концертом в гримерке. Я ни с кем из них раньше не встречался. Помню, что Лидия произвела на меня впечатление настоящей звезды. Она просто стояла там, как бы пристально глядя на нас, и, кажется, мы даже не заговорили. В какой-то момент Марк спросил, можно ли ему одолжить мой кабинет Marshall для своего выступления, и я сказал, что конечно. Не помню, зачем он ему понадобился, потому что не припомню, чтобы он играл на каких-либо инструментах. Но в какой-то момент во время его части их выступления он швырнул стул через сцену, и одна ножка стула проткнула мой Marshall, пробила сетку и вывела из строя один из динамиков. Я был не рад этому и устроил ему настоящий скандал! Я даже пожаловался Доди [ДиСанто], менеджеру клуба «9:30 Club». Вскоре после этого Марк вручил мне стодолларовую купюру, спросив, хватит ли этого на возмещение ущерба. Не знаю, почему он ходил с такими купюрами! Может, ему их дал клуб».
Так публика впервые познакомилась с эстетикой The Immaculate Consumptive.
Главное выступление состоялось 30 октября 1983 года в нью-йоркском Danceteria. Официальной записи концерта не существует.
Однако шоу был записано журналистом NME Крисом Боном, который также написал об этом обширную статью, опубликованную в номере от 12 ноября 1983 года. Спустя одиннадцать лет концерт вышел на кассете «Live in New York, "Danceteria", 30/10/83». (Послушать по песням концерт можно здесь)
В программу вошли «So You Heart», «Dead River», «Blue Turk», «Misery Loves Company», «Love Amongst the Ruined», «You'll Never See Me on a Sunday», «Halo Flamin' Lead», только что записанная в студии «In the Ghetto» и несколько импровизаций. Финалом вечера стала «Body Unknown», где Марк Алмонд исполнял вокальную партию, Кейв буквально выкрикивал текст, Тёрлуэлл играл на барабанах, а Лидия Ланч отвечала за гитару.
Но ценность этого концерта заключалась вовсе не в сет-листе. The Immaculate Consumptive никогда не были группой, стремившейся к безупречности. Это была импровизация в самом радикальном смысле слова.
Во время первого нью-йоркского выступления Тёрлуэлл умудрился сломать, взятое напрокат у Брайана Ино пианино, взгромоздясь на него, из-за чего Кейв не смог исполнить песню «A Box for Black Paul».
Следующее и последнее выступление, состоявшееся 31 октября, окончательно превратилось в свободный творческий эксперимент. В какой-то момент Кейв, потеряв интерес к происходящему, остановил выступление, повернулся к публике и саркастически произнес: «…и так это продолжается еще пять минут».
На следующее утро
Если сами концерты сегодня существуют главным образом в виде бутлегов и воспоминаний очевидцев, то единственным полноценным видеодокументом проекта остается короткое интервью, записанное утром 31 октября для нью-йоркской кабельной программы Videowave.
Студия располагалась в помещении Young Filmmakers Foundation на Ривингтон-стрит в Манхэттене. Передачу вела журналистка Мерл Гинзберг — спустя годы она станет известна миллионам зрителей как одна из судей RuPaul's Drag Race.
Флор-менеджер программы Роберт Барри Франкос позднее вспоминал, что Ник Кейв и Джей-Джи Тёрлуэлл появились в студии уже с бутылкой в руках, были сильно пьяны, «хихикали как девочки» и явно продолжали праздновать события предыдущего вечера. Эта атмосфера ощущается буквально с первых секунд записи.
«Клинт и Ник вошли с бутылкой в руке и уже были вдребезги пьяны, хихикая, как маленькие девочки. Они были вежливы, милы и, казалось, хорошо проводили время, не выпуская бутылку из рук, пока она не опустела; помнят они об этом или нет — уже другой вопрос».
Вместо традиционного промоинтервью зрители получили пять минут абсолютно хаотичного разговора, где музыканты постоянно перебивают друг друга, уходят от вопросов, шутят и окончательно разрушают любую попытку сделать разговор серьезным.
Ниже полный перевод этого интервью.
Участники:
Мерл Гинзберг — ведущая программы Videowave
Джей-Джи Тёрлуэлл (Клинт Руин)
Ник Кейв
Мерл Гинзберг: С вами Мерл Гинзберг и программа Videowave. Сегодня у меня в гостях двое совершенно потрясающих людей. Времени у нас очень мало, поэтому говорить придется быстро.
Здесь Клинт Руин, которого вы знаете по многочисленным проектам Foetus. Через минуту мы обязательно поговорим об этом. И Ник Кейв — бывший вокалист The Birthday Party. Скоро узнаем, чем он занимается сейчас. Но сначала — Клинт.
Foetus... Foetus Over Frisco, You've Got Foetus on Your Breath... А как назывался еще один проект?
Джей-Джи Тёрлуэлл: Foetus Under Glass. Foetus in Your Bed. Scraping Foetus Off the Wheel...
Мерл: Почему у тебя столько «фетусов»?
Тёрлуэлл: Потому что это разные проекты. Разные названия для разных идей.
Мерл: Надо объяснить зрителям — это настоящие группы. У каждой выходили пластинки.
Тёрлуэлл: Да.
Мерл: И все они очень необычные.
Тёрлуэлл: Да. Мы очень необычные. И все мы — Foetus.
Мерл: То есть в этом и заключается концепция?
Тёрлуэлл: Да. Почти как у DEVO. Только вместо одинаковых фамилий — слово Foetus.
Мерл: Звучит куда позитивнее, чем DEVO.
Тёрлуэлл: Безусловно.
Мерл: Как бы ты описал музыку Foetus?
Тёрлуэлл: Эстетический терроризм.
Мерл: Очень хорошее определение.
Тёрлуэлл: Мы берем самые разные элементы из самых разных мест и сталкиваем их друг с другом. Соединяем вещи, которые обычно никогда не оказываются рядом. Если хотите, могу придумать еще несколько красивых определений.
Мерл: Нет-нет, хватит.
Тёрлуэлл: Например... «Позитивный негативизм». Это тоже одна из важных составляющих философии Foetus. Еще — «жесткое искусство».
Мерл: «Жесткое искусство»?
Тёрлуэлл: Да. И еще мы все — неоконструктивисты.
Мерл: Многие называют вашу музыку арт-роком. Или вообще арт-музыкой.
Тёрлуэлл: Это просто смешно.
Мерл: Почему?
Тёрлуэлл: Потому что искусство — повсюду. Как и политика. Так что искусства вокруг более чем достаточно.
Мерл: Во всех проектах Foetus играют одни и те же люди?
Тёрлуэлл: Нет. Там участвуют разные музыканты. Я с удовольствием рассказал бы, кто именно играет в проектах Foetus... ...но не могу. По контрактным обстоятельствам.
Мерл: Ну что ж... Теперь, Ник...
Тёрлуэлл: Извините. Можно перебить?
Мерл: Ник...
Тёрлуэлл: Кстати, кто оформлял эту студию?
Ник Кейв: Не знаю. Наверное, какой-нибудь художник-граффитист. Похоже на занавеску для душа.
Мерл: Наверное, просто слишком раннее утро.
Ник: Скорее слишком раннее похмелье.
Мерл: Похоже, сегодня для вас действительно слишком рано. Почему распалась The Birthday Party?
Ник: По контрактным обстоятельствам.
Мерл: Правда?
Ник: Нет. Не совсем.
Мерл: Теперь ты сольный артист?
Ник: Да.
Мерл: Лидия Ланч недавно дала мне послушать несколько твоих новых записей. Они показались мне очень спокойными. Почти красивыми.
Ник: Правда? Вообще-то мне самому очень интересно узнать, как Лидия вообще сумела заполучить эти пленки.
Мерл: Когда ты выступал в The Birthday Party...
Ник: И, между прочим... Я совершенно не считаю эту музыку красивой.
Мерл: Нет... Это, наверное, был Ник Хейвард... О господи... Мне ужасно неловко...
Ник: Следующий Ник действительно очень некрасивый.
Мерл: Боже...
Ник: Да. Я вообще урод.
Мерл: Я хотела сказать... Когда ты выступал в The Birthday Party... Ник — это блондин... Другой Ник... Их слишком много...
Ник: Разве теперь не моя очередь давать интервью?
Тёрлуэлл: Вообще-то это ты влез в мое интервью. Выпей.
Ник: Нет.
Мерл: Когда ты пел в The Birthday Party, это было очень драматично. Очень мрачно...
Ник: Как Joy Division?
Мерл: Ну... Да.
Ник: Мне казалось, ты ненавидишь Joy Division.
Мерл: Я просто хотела проверить, скажешь ли ты это.
Ник: Не думаю, что это было особенно драматично.
Мерл: Нет?
Ник: Вовсе нет.
Мерл: Тогда как бы ты сам это описал?
Ник: Довольно недраматично. И довольно легко.
Мерл: Что ж... Мне придется еще немного над этим поразмыслить.
А сейчас посмотрим клип «I'm an Animal» группы Ya Ya.
Ник: Но ведь я так ни на один вопрос толком и не ответил.
Тёрлуэлл: Потому что ты постоянно меня перебивал.
Интервью длилось менее пяти минут. За это время не прозвучало почти ничего из того, что обычно ожидают услышать от музыкантов в телевизионном эфире. Ни рассказов о новых пластинках, ни размышлений о творческих планах, ни попыток объяснить собственную музыку.
Вместо этого зрители увидели двух людей, которые после нескольких дней творческого хаоса явно не собирались становиться «хорошими гостями» телепрограммы. Тёрлуэлл с серьезным видом придумывает все новые определения эстетики Foetus — от «эстетического терроризма» до «позитивного негативизма» и «неоконструктивизма». Кейв иронизирует над собственной музыкой, над журналистскими вопросами и даже над самим собой. Гинзберг пытается вернуть разговор в привычное русло, но очень быстро становится очевидно, что интервью живет по собственным правилам.
Именно этим оно и ценно сегодня. Это не промоматериал и не тщательно подготовленная беседа. Это документ эпохи — редкая возможность увидеть музыкантов такими, какими они были сразу после концертов The Immaculate Consumptive: уставшими, слегка пьяными, постоянно перебивающими друг друга и абсолютно раскрепощенными.
По следам тура: взгляд корреспондента NME
Через несколько дней после завершения гастролей The Immaculate Consumptive в Великобритании вышел номер New Musical Express с четырехполосным репортажем журналиста Криса Бона и фотографиями молодого Антона Корбайна. Материал получил символичное название «Любовь среди руин» и стал, по сути, единственным большим журналистским свидетельством существования проекта.
Бон практически не пишет о музыке в привычном понимании. Его интересуют не песни и даже не сами концерты, а люди, оказавшиеся вместе в странном трехдневном путешествии по Восточному побережью США.
Америку он описывает как страну, живущую в состоянии постоянного социального распада. Уже первые страницы задают тон всему репортажу. Вместо рассказа о гастролях читатель оказывается среди бездомных, нищих, преступности и ощущения всеобщего неблагополучия. Именно в такой среде, по мысли автора, и существует The Immaculate Consumptive — группа, которая словно вобрала в себя нерв большого города.
Самих музыкантов Бон называет не просто коллективом, а четырьмя людьми, объединенными общей любовью к красоте, истине, любви, сексу и одновременно — к боли, разрушению и человеческому несчастью. По его наблюдению, именно это сочетание делает их столь естественными союзниками, несмотря на совершенно разное музыкальное прошлое.
Отчаянный юмор, который порождает ситуация, несомненно, апеллирует к их висельническому чувству юмора.
«Однажды я вышел из дома, где жил, — рассказывает озадаченный Ник Кейв, — и ряд бомжей, сидевших у стены, начал мне аплодировать! Одно дело, когда твоя мама смеётся над тем, как ты выглядишь, но эти бомжи! Доходит до того, что бомжи одеваются лучше тебя».
«Разные вещи, видимо, свели нас вместе, — смеётся Марк Алмонд. — Мы слышали о репутациях или печальной известности друг друга, но нас свело любовь к одним и тем же вещам: истине, любви, грязи как красоте. Все мы используем образы — по термину Клинта — как позитивный негативизм. То есть: мы очень несчастные люди, но позитивно! Мы самые весёлые несчастные, каких я знаю!»
«Образность, которую мы четверо используем, действительно безрадостная, адская, коричневая, — замечает Клинт Руин. — Городское отчаяние и всё такое из недр чего угодно. Но из этого несчастья, из интенсивности его переживания рождается что-то позитивное!»
«И есть мы как коллективная личность, которую нам навязала воображаемая музыкальная пресса, — говорит Ник Кейв. — Они склонны представлять Марка, Клинта и меня как полных несчастных. Это одна из общих связей между нами. Ещё одна — у нас очень похожее чувство юмора. Именно поэтому тур пока был приятным...»
И «ядовитые»!! Хотите пример? Во время фотосессии Ник говорит: «Мне нужен реквизит». Вытаскивает бутылку виски: «Это подойдёт».
«Это не реквизит, милый, — ухмыляется Лидия. — Это твой напиток».
«Все эти игры, ссоры и интриги добавляют специй и яда, — утверждает Марк. — Это всё поверхностно, и если бы мы все чудесно вели себя друг с другом, было бы смертельно скучно!»
Кратко: объятия несчастья? Позитивный негативизм?
«Я сведу всё к грязи», — скалится Лидия.
TB или не TB? Или что вообще такое The Immaculate Consumptive? Как пишет Сьюзен Зонтаг в эссе «Болезнь как метафора»: «Миф о туберкулёзе составляет предпоследнюю главу в долгой карьере древней идеи меланхолии — которая была болезнью художника, согласно теории романтиков. И факт, что пациенты — самые артистичные люди, каких вы когда-либо встретите!»
Никогда ещё более больная компания не собиралась под одним зонтом. «Мы самые нездорово выглядящие люди, которых я знаю, — хихикает Марк. — И мой доктор — самый счастливый».
Лидия Ланч — режиссер хаоса
Из всех участников именно Лидия Ланч производит на журналиста самое сильное впечатление. Он описывает ее как человека, постоянно находящегося в движении, непрерывно спорящего, иронизирующего и провоцирующего окружающих. Кажется, она одновременно руководит происходящим и сама получает удовольствие от того, что ситуация выходит из-под контроля.
Бон отмечает, что Ланч практически невозможно представить вне конфликта. Она мгновенно превращает любой разговор в словесную дуэль, но делает это не из злости, а потому, что именно так существует ее художественный мир.
В одном из разговоров Лидия признается, что идея тура возникла почти случайно. Все четверо давно были знакомы, постоянно пересекались, а Хэллоуин показался идеальным поводом сделать что-то совершенно бессмысленное с коммерческой точки зрения и абсолютно необходимое с творческой.
«Мы зависали в каком-то глупом клубе, — говорит основательница Consumptive Лидия Ланч, — вчетвером... и когда я посмотрела на них, то увидела в их сонных, усталых, плаксивых глазах один и тот же блеск. Я сказала: "Эй, я еду в Нью-Йорк на Хэллоуин, хотите со мной? Сделаем что-то другое". Так я могла вернуться домой и получить за это деньги».
Она смеется над тем, что группу вполне можно назвать «четверкой идиотов», однако именно эта спонтанность и была главным условием проекта.
Джей-Джи Тёрлуэлл: человек, превращающий шум в систему
Если Лидия отвечает за хаос, то Тёрлуэлл, по наблюдению Бона, производит противоположное впечатление. Он кажется самым рассудительным участником компании, хотя именно его музыка звучит наиболее агрессивно.
Журналист подробно останавливается на эстетике Foetus. По его словам, Тёрлуэлл сознательно разрушает любые представления о музыкальном вкусе. Он берет несовместимые элементы, сталкивает их между собой и создает произведения, которые одновременно отталкивают и завораживают.
«Мы разделяем одну философию — правды, красоты, любви и грязи… И, кроме того, нам нравится трахать мозги друг другу!»
Особое внимание Бон уделяет тому, насколько спокойно Тёрлуэлл говорит о собственной работе. В отличие от многих представителей индустриальной сцены, он не пытается эпатировать собеседника. Его радикальность выглядит не позой, а естественным способом мышления.
«Эстетический терроризм! Если просто: “Грабь музыку и (зло)употребляй ею ради того, что она вызывает, с чем она ассоциируется… а затем начинай разрушать её или искажать, потому что ты хочешь выразить что-то о том, что она вызывает…” Постоянная идея заключается в… Избегай моральных выводов!»
Во время концертов именно Тёрлуэлл чаще других сохраняет контроль над происходящим, хотя именно ему позже припишут одну из самых громких историй тура — уничтожение пианино в Danceteria.
Марк Алмонд: самый неожиданный участник
На страницах репортажа особенно интересно выглядит Марк Алмонд.
В 1983 году публика воспринимала его прежде всего как поп-звезду Soft Cell. Поэтому участие в столь экстремальном проекте казалось почти невозможным. Бон быстро убеждается, что этот образ не имеет почти ничего общего с реальным человеком.
«Я действительно рад, что Soft Cell заканчивается... Я не понимаю всего этого воя и скрежета зубовного от наших фанатов. Они должны быть рады, что мы не решили продолжать и выпустить семь ужасных альбомов!»
Алмонд оказывается едва ли не самым язвительным собеседником в компании. Он постоянно отпускает шутки, смеется над происходящим и при этом с огромным удовольствием существует внутри этой импровизированной творческой коммуны. Позднее именно он назовет The Immaculate Consumptive «темным шамбалическим кабаре».
Ник Кейв: человек на переломе
Главным героем репортажа все же становится Ник Кейв.
Крис Бон застает его в уникальный момент биографии. The Birthday Party уже распались. The Bad Seeds еще не существуют. «From Her to Eternity» только начинает записываться.
Журналист замечает странное сочетание усталости и внутреннего напряжения. Кейв выглядит человеком, который только что закончил одну жизнь и пока не начал другую.
На концертах он производит впечатление абсолютно бескомпромиссного исполнителя. Бон подробно описывает его версию «In the Ghetto». По словам журналиста, Кейв не исполняет песню Элвиса Пресли, а словно превращает ее в трагическую историю, полностью лишенную привычной сентиментальности.
«Научный подход гласит, что Пресли был важен только до армии. Чушь! Я полностью это оспариваю. Он начал быть настоящим исполнителем именно в свои лас-вегасские годы, когда начал передавать то, что уже невозможно было скрыть.
Вот человек, у которого есть всё, и он выходит на сцену, только чтобы развалиться. И он не мог это спрятать. Он смущён, как-то принижен, и вносит в выступление слабину. Это жутко. Он полностью забывает текст "Are You Lonesome Tonight". Пот течёт по лицу, глаза безумны от наркотиков и страха, как у загнанного животного. Он ничего не помнит, рассказывает плохие шутки, забывает панчлайны. Но потом сосредотачивается и поёт "My Way". Это по-настоящему вдохновенное выступление.
Вот о чём это всё, если спросите меня. Именно поэтому я считал хорошими сеты Birthday Party. Зрители получали действительно эмоциональные выступления. Неважно, было ли это хорошо или плохо в обычном смысле. Важно то, что меня трогает».
Кейв проводит параллель с собственными выступлениями Birthday Party, когда он иногда чувствовал полное истощение и думал: «Что, чёрт возьми, я здесь делаю?» — и хотел просто сказать «fuck it» и остановиться. Поэтому Ник описывает уход из Birthday Party как «долгое, затяжное бегство из Алькатраса», и также признаёт, что иногда слишком поглощён зрелищем собственного разрушения.
Особенно сильное впечатление на автора производит финальная композиция «Body Unknown». Он описывает ее не как песню, а как коллективный ритуал, в котором голоса, шум, барабаны и гитары постепенно перестают существовать отдельно друг от друга.
Именно здесь, по мнению Бона, становится понятно, что The Immaculate Consumptive никогда не были обычной супергруппой. Это был эксперимент, в котором гораздо важнее процесс взаимодействия четырех совершенно разных личностей, чем музыкальный результат как таковой.
Почему проект закончился так быстро
В финале репортажа Крис Бон приходит к выводу, который спустя десятилетия выглядит почти пророческим.
Он пишет, что The Immaculate Consumptive производят впечатление коллектива, который существует на пределе собственных возможностей. Их энергия настолько интенсивна, что проект просто не способен долго существовать.
Именно поэтому эта запись производит столь сильное впечатление. Перед зрителями оказывается не группа, строящая карьеру, а случайно совпавший момент времени, который невозможно повторить.
Сегодня, спустя более сорока лет, трудно не согласиться с этой оценкой. The Immaculate Consumptive просуществовали всего три дня, но именно эта мимолетность стала частью их художественного высказывания. Репортаж Криса Бона, фотографии Антона Корбайна, бутлег с концерта в Danceteria и короткое интервью на Videowave — вот почти все, что осталось от проекта. Но иногда этого достаточно, чтобы занять место в истории.