Статья написана с помощью ДипСик. Моё - задание и редактирование. Пытаюсь освоить новую реальность. :-) Пока ещё нам это кажется ущербным - использование в творчестве нейросетей - но, положа руку на сердце, скоро это станет стандартом. А судя по современному Дзену, уже стало.
У старшего поколения есть то, что можно назвать нейрофобией. Неприятие нейросетевого вторжения в нашу жизнь. Хотя на самом деле это вариация неофобии - боязни всего нового. Мне не комфортна новая реальность, но я пытаюсь её понять.
Слава бывает разной. Есть имена, которые произносят с презрением, а не с восхищением. Когда мы слышим имя Герострата, в воображении сразу возникает образ безумца, готового на всё ради славы. Сегодня этот термин прочно вошёл в язык психологии и криминалистики: «синдром Герострата» означает болезненную, разрушительную жажду известности любой ценой. Но за определением стоит совершенно реальная трагедия, случившаяся более двух тысяч лет назад в греческом городе Эфес. И начинается она с человека, который решил прославиться любым способом.
Герострат не был ни знатным гражданином, ни талантливым военачальником, ни выдающимся оратором. Античные источники описывают его как обычного эфесца, незначительного человека, лишённого как богатства, так и каких-либо дарований. Он жил в Эфесе — одном из крупнейших и красивейших городов Ионии (западное побережье Малой Азии), центре торговли, культуры и религиозного поклонения. Именно в Эфесе находилось одно из Семи чудес света — храм Артемиды Эфесской (Артемисион). Это было не просто святилище; храм являлся символом могущества города, его гордостью и экономическим сердцем, куда стекались паломники и сокровища со всей ойкумены.
Безымянность и безвестность, видимо, страшно терзали Герострата. Он не видел для себя иного пути остаться в памяти поколений, кроме как заявить о себе через акт беспримерного разрушения. Его логика была извращённой, но пугающе ясной: создать великое он не способен, значит, он уничтожит великое.
Свой план Герострат привёл в исполнение в 356 году до н.э., в ночь, которая позже обросла мистическими совпадениями. Античные историки отметили, что пожар случился в ту самую ночь, когда родился Александр Македонский. Плутарх впоследствии писал, что богиня Артемида была слишком занята, помогая при родах Олимпиады, матери Александра, чтобы уберечь собственное жилище. Разумеется, это лишь красивая легенда, но она добавляет истории зловещую символичность.
Как можно сжечь мраморный храм? Герострат проник внутрь и поджёг деревянные конструкции. Перекрытия, балки и внутренние деревянные части святилища были уязвимы для огня. Пламя быстро распространилось, вызывая обрушение кровли и повреждая мраморные колонны. К утру величайший храм античного мира лежал в руинах. Это было культурное и религиозное потрясение для всего греческого мира.
После пожара эфесцы немедленно начали восстановление святилища с ещё большим размахом — на постройку были пожертвованы средства из всех греческих полисов, и обновлённый храм простоял ещё несколько столетий. Но в III веке н.э. он был разграблен и разрушен готами. Окончательно заброшенный и закрытый после утверждения христианства как государственной религии, Артемисион превратился в каменоломню, и его блоки растаскивали на постройку других зданий. Сегодня на месте древнего Эфеса, в современной Турции, можно увидеть лишь руины. Одинокая восстановленная колонна возвышается посреди болотистой равнины, напоминая о былом величии. Ирония в том, что от самого храма почти ничего не осталось, зато имя его губителя известно каждому.
Герострата схватили сразу же. Его пытали, и под пытками он признался в мотиве, который шокировал эфесцев даже сильнее самого поджога: он заявил, что пошёл на преступление исключительно ради того, чтобы его имя навсегда осталось в истории. Он не испытывал ненависти к Артемиде, не мстил городу, не преследовал материальной выгоды — только тщеславие, только мучительная жажда бессмертия.
Эфесцы приговорили Герострата к смерти, что соответствовало тяжести святотатства, и предприняли, казалось бы, гениальный ответный ход. Власти города приняли постановление: предать имя преступника вечному забвению. Было запрещено произносить его устно или письменно. Так возник один из первых задокументированных актов damnatio memoriae — официального проклятия памяти. Городские правители решили, что если мотивом было тщеславие, то самое страшное наказание — лишить преступника того, чего он хотел больше всего, вычеркнуть его из истории навсегда.
Замысел эфесцев провалился по самой банальной причине: запретный плод сладок. Утаить подобную историю было невозможно — слишком громким был пожар, слишком ужасным казался мотив. Как только знание о преступлении и запрете появилось, оно немедленно стало распространяться.
Решающую роль сыграл греческий историк Феопомп, живший примерно в это время. В своём грандиозном, хотя и не сохранившемся до наших дней, труде «Филиппика» он изложил эпизод с поджогом храма и, что принципиально важно, назвал имя Герострата. Возможно, он сделал это в назидание, возможно, из чисто исторического интереса к фактам. Благодаря Феопомпу имя, которое эфесцы пытались стереть, попало в историографию. Из «Филиппики» его позаимствовали все последующие авторы. Упоминание имени Герострата находится в трудах древнеримского учёного Страбона, в книгах римских писателей Валерия Максима и Авла Геллия, а также в биографии Александра Македонского, написанной Плутархом. В дальнейшем можно найти это имя у средневековых хронистов и писателей Нового времени. Человечество неоднократно возвращалось к образу Герострата. Так что главной своей цели Герострат достиг. Его имя не кануло в Лету.
Герострат впервые в явном, доведённом до абсурда виде продемонстрировал механизм, который мы сегодня называем синдромом Герострата: неспособность создать что-либо ценное компенсируется актом разрушения. Это жажда быть замеченным во что бы то ни стало, даже ценой гибели прекрасного и ценного.
Поступок Герострата оказался архетипическим и заразным. Историки упоминают некоего Тимофея, который сжёг храм в Эпидавре. Совпадение или влияние славы Герострата — неизвестно, но симптом уже был зафиксирован.
В чистом виде синдром Герострата проявляется нечасто. Средневековые убийцы монархов (например, Жак Клеман, убивший французского короля Генриха III, или Франсуа Равальяк, заколовший Генриха IV) — все они, безродные фанатики, в одно мгновение вписали себя в историю. Мотивация часто была религиозной, но желание прославиться всё же проглядывает.
С появлением массовых газет феномен «пиара через убийство» расцвёл пышным цветом. Шарль Гито, смертельно ранивший президента США Джеймса Гарфилда в 1881 году, прямо заявлял, что действовал ради того, чтобы его имя попало в газеты и учебники. Убийца Джона Леннона в декабре 1980 года — пожалуй, самый хрестоматийный «Герострат» современности. Чепмен, ничем не примечательный человек, застрелив легенду музыки, гарантировал себе место в каждой биографии Леннона. Он добился именно того, чего хотел Герострат: его имя уже не забудут.
Современный синдром Герострата мутировал и обрёл новое дыхание благодаря интернету, социальным сетям и круглосуточному новостному циклу. Массовые убийцы в школах и публичных местах всё чаще оставляют после себя манифесты и видеозаписи, адресованные непосредственно зрителям на YouTube. Они не просто убивают — они устраивают трансляцию собственной «славы». Их имена в эпоху вирусного контента утаить невозможно. Алгоритмы соцсетей и скорость распространения информации играют на руку новым Геростратам: достаточно совершить чудовищный акт, и мир будет повторять твоё имя годами. Раньше нужно было уничтожить чудо света, чтобы о тебе написал историк. Сегодня достаточно расстрелять безоружных людей в торговом центре, и твоё имя станет известным всему миру за час.
Будет ли синдром Герострата с нами всегда? Увы, да. Он укоренён в человеческой природе. Он базируется на двух фундаментальных потребностях: жажде признания и страхе смерти. Когда талант, трудолюбие и созидательные способности отсутствуют, а потребность быть замеченным невыносимо фрустрирована, психика может найти самый короткий и уродливый путь: «если меня не любят, пусть боятся; если не помнят за добро, запомнят за зло».
Общество само отчасти подпитывает этот синдром. Мы живём в эпоху «экономики внимания», где известность стала валютой. Тысячи людей мечтают о славе, и любой вирусный поступок — пусть даже самый глупый или опасный — может её обеспечить. Пока слава воспринимается как высшая ценность, всегда будут находиться те, кто готов заплатить за неё разрушением.
Синдром Герострата вечен, как вечны зависть, тщеславие и глупость. Но так ли привлекательна подобная слава? Имя Герострата безусловно известнее имён архитектора и строителей храма Артемиды. Но имя его покрыто позором. Неужто такая слава лучше забвения? Вспоминаются строчки Пастернака:
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Есть другой аспект этой темы. Существуют люди, которые не мечтали обессмертить себя любой ценой, но история распорядилась именно так — их имена навсегда вписаны в биографии великих людей в качестве убийц. Жорж Дантес и Николай Мартынов — два имени, которые в русской культуре уже навечно. Они не хотели такой позорной славы, но она им досталась.
Дантес не поджигал храм Артемиды. Он, судя по всему, вообще не хотел убивать Пушкина — дуэль была результатом запутанной личной драмы, ревности, интриг и социального давления. Дантес стрелял не ради славы; скорее он защищал свою честь, карьеру и положение в обществе. Однако итог известен, и его имя знает каждый школьник, это имя навсегда стоит рядом с именем Пушкина в учебниках. Читая биографию великого поэта, мы неизбежно читаем и фамилию Дантеса. Его слава — это слава Герострата, не по мотиву, а по факту. Дантес не искал места в истории, но получил его. Это «невольный Герострат».
Мартынов — ещё более сложный случай. Его конфликт с Лермонтовым был личным и длительным. Дуэль стала кульминацией взаимной неприязни. Мартынов тоже не пытался обессмертить себя; скорее, он поддался эмоциям, гордыне, гневу. Но расплата та же: его фамилия стала клеймом. Вся его оставшаяся жизнь прошла под грузом этого статуса — «тот самый Мартынов». Он прожил ещё много лет, каялся, замаливал грехи, но история уже вынесла приговор.
Можно ли их называть «Геростратами»? Строго говоря, нет. Классический «синдром Герострата» подразумевает именно намеренное, мотивированное желание прославиться через акт разрушения. Дантес и Мартынов к такой славе не стремились — она стала для них проклятием, а не целью. Однако они оказались в одном смысловом ряду с Геростратом по парадоксальному механизму: ты можешь не хотеть позорной славы, но если ты убиваешь гения, ты это и получаешь. Это синдром Герострата наоборот: не слава как мотив преступления, а преступление как причина неизбежной и нежеланной славы.
Моё послесловие:
Я не считаю себя эпикурейцем, но один девиз этого учения мне близок: "живи незаметно". Поэтому посмертная слава меня не интересует. Понять Герострата мне трудно. Могу только предположить, что у его поступка были ещё какие-то причины, но власти города Эфеса их предпочли замолчать. В конце концов признание Герострата было вырвано под пыткой. А это резко снижает достоверность его мотивов. Может, мы и зря обвиняем его в преступном тщеславии. Однако психологический казус Герострата оказался очень убедительным и долгоживущим. Наша реальность всегда является интерпретацией.
Всем мира!