Лололошка очнулся не сразу. Сначала до него донёсся ровный, механический писк приборов, потом — запах антисептика, такой резкий, что хотелось зажмуриться. Он приподнялся на локтях, и мир тут же качнулся перед глазами. Больничная палата: стерильно белая, с узким окном, сквозь которое пробивался тусклый свет.
— Лежи спокойно, — голос прозвучал сухо, без тени тепла. — Ты потерял много энергии. Для мироходца это почти то же самое, что кровопотеря.
Лололошка повернул голову. У края кровати стоял Джон. Тот самый Джон — его параллельная версия. В белом халате, с планшетом в руках, он смотрел на показатели приборов так, будто от них зависела судьба целой вселенной. Взгляд у него был холодный, расчётливый, будто он изучал не друга, а сложный, непредсказуемый эксперимент.
— Джон… — Лололошка попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой. — Ты теперь мой врач?
— Да, — коротко ответил Джон, не поднимая глаз. — И если ты хочешь быстрее восстановиться, то перестань двигаться. Твоя способность к перемещению между мирами сейчас нестабильна. Любое резкое движение может вызвать разрыв пространства в пределах этой палаты. А я не хочу разбирать завалы.
В дверях мелькнула тень, и в палату вошла Молли. Она несла стопку папок, но, увидев, что Лололошка пришёл в себя, тут же поспешила к нему. В её глазах читалась искренняя тревога, смешанная с облегчением.
— Ох, наконец-то! — выдохнула она, чуть не уронив папки. — Я так переживала… Джон говорил, что ты можешь не очнуться ещё несколько часов, а я всё равно сидела у двери и прислушивалась к каждому звуку.
Джон едва заметно нахмурился, словно её слова были лишними, нарушающими идеальный порядок его работы.
— Молли, — его голос прозвучал ровно, почти безразлично. — Отнеси эти документы в архив. И проверь, привезли ли новые образцы плазмы. Мы ждём результаты анализа.
Молли на секунду замерла, будто его холодность ударила её, но тут же кивнула, стараясь скрыть разочарование.
— Конечно, Джон. Сейчас всё сделаю.
Она бросила на Лололошку быстрый, виноватый взгляд, словно извиняясь за то, что вынуждена уйти, и выскользнула из палаты.
Лололошка проследил за ней, потом снова посмотрел на Джона.
— Ты с ней всегда так… строго? — тихо спросил он.
Джон наконец поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на раздражение — или, может быть, усталость.
— Строгость здесь необходима, — отрезал он. — В больнице нет места эмоциям. Если каждый будет поддаваться чувствам, мы не сможем никого спасти.
— Но она ведь старается помочь, — мягко возразил Лололошка. — Она добрая, внимательная…
— Это не делает её хорошим ассистентом, — холодно перебил Джон. — Доброта не стабилизирует пульс и не закрывает пространственные разрывы.
Лололошка вздохнул, но не стал спорить. Он знал эту сторону Джона — ту, что пряталась за маской безразличия. В глубине души его параллельная версия был не таким уж бесчувственным. Просто он считал, что эмоции мешают делу.
Тем временем Молли вернулась, стараясь держаться незаметно, будто боялась снова попасть под холодный взгляд Джона. Она тихо поставила на столик стакан воды и поправила одеяло Лололошки, едва заметно улыбнувшись ему.
— Если что-то понадобится, зови, — прошептала она. — Я буду рядом.
Джон сделал вид, что не заметил её заботы. Он снова уткнулся в планшет, проверяя какие-то данные, но Лололошка заметил, как его пальцы чуть сильнее сжали край устройства. Может быть, где-то глубоко внутри Джона всё-таки что-то шевелилось, просто он не позволял этому вырваться наружу.
Прошли часы. Свет за окном сменился сумраком. Лололошка понемногу приходил в себя, и Джон, хоть и оставался таким же сдержанным, время от времени наклонялся к нему, проверяя пульс или температуру, и делал это с неожиданной осторожностью — будто боялся навредить.
Однажды ночью, когда палата погрузилась в тишину, а Молли ушла на перерыв, Джон наконец сел на стул рядом с кроватью. Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом тихо произнёс:
— Ты всегда был слишком беспечным, — в его голосе не было упрёка, только усталость. — Бросаешься в опасности, не думая о последствиях. Как будто веришь, что мир обязан тебя спасать.
Лололошка слабо улыбнулся.
— А ты всегда был слишком серьёзным, — ответил он. — Будто боишься, что если хоть на секунду расслабишься, всё рухнет.
Джон чуть нахмурился, будто эти слова задели его, но ничего не сказал. Вместо этого он поправил одеяло Лололошки — так же бережно, как это делала Молли, только без улыбки.
А утром Молли снова появилась в дверях, с чашкой кофе для Джона и новой стопкой документов. Она старалась не смотреть ему прямо в глаза, будто боялась снова наткнуться на эту ледяную стену. Но когда Джон, не глядя, взял кофе и коротко кивнул в знак благодарности, её сердце на мгновение замерло от счастья.
Так шли дни. Джон оставался холодным и собранным, Молли — влюблённой и преданной, а Лололошка постепенно набирался сил, наблюдая за этой немой драмой и надеясь, что однажды лёд вокруг Джона всё-таки начнёт таять.
День тянулся медленно, будто время в больнице нарочно растягивалось, чтобы каждый успел прочувствовать свою роль.
Лололошка по-прежнему ничего не помнил про Джона — ни про их связь как параллельных версий, ни про старые споры, ни про общие миры. Для него Джон был просто врачом: холодным, точным, будто собранным из углов и цифр. Но при этом он всегда помогал — проверял показатели, вовремя приносил нужные препараты, следил, чтобы Лололошка не пытался встать раньше времени. В этой заботе не было тепла, но была безупречная компетентность.
— Ещё сутки покоя, — бросил Джон, мельком взглянув на экран монитора. — Твоя энергия восстанавливается, но нестабильно. Если сорвёшься — рискуешь не просто упасть, а утянуть за собой половину этажа в другой мир.
Лололошка слабо улыбнулся:
— Ты так говоришь, будто это обычное дело.
— Для мироходца — почти обычное, — сухо ответил Джон и вышел, не дожидаясь ответа.
В коридоре его уже ждала Молли с пачкой бумаг.
— Джон, тут результаты анализов из третьего крыла… и ещё просили подписать разрешение на транспортировку…
— Положи на стол, — не глядя, бросил он. — И проверь, привезли ли сыворотку для эксперимента. Если нет — позвони на склад. Дважды.
Молли кивнула, стараясь не выдать, как сильно её ранит эта отстранённость. Она видела, как Джон ведёт себя с Лололошкой: сдержанно, но без резкости, почти бережно, когда думает, что никто не смотрит. И видела, как он обращается с ней — как с частью механизма: полезной, но легко заменимой.
Она не злилась на Лололошку. Не могла. Он был таким же, как всегда: добрым, немного неуклюжим, искренне переживающим за всех. Иногда, когда Джон отходил, Молли тихо садилась рядом с его кроватью и рассказывала что-нибудь простое — про погоду, про кота, который забрёл в приёмное отделение, про то, как Тим, уборщик, снова уронил ведро и перепугался, будто вызвал этим локальный апокалипсис.
Тим… Он и правда был на взводе. Весь день он протирал полы, стараясь держаться подальше от кабинетов, где говорили про «пространственные разрывы» и «стабилизацию реальностей». Он знал чуть больше, чем положено уборщику: когда-то он подметал в той самой лаборатории, где Джон работал над тем самым проектом. Тем самым, о котором теперь никто не говорил вслух.
Однажды Тим случайно услышал, как двое лаборантов шептались: «Говорят, проект закрыли. Или перевели в секретный режим. А Джона не уволили, потому что он единственный, кто хоть что-то понимает…»
Тим не знал, что из этого правда. Но каждый раз, проходя мимо двери лаборатории, он вздрагивал. Ему казалось, что оттуда доносится не только тихий писк приборов, но и что-то ещё — будто сама реальность там шепчет и скрипит, как старая дверь.
Вечером, когда коридоры опустели, Джон ушёл в лабораторию. Свет там горел тускло, чтобы не привлекать лишнего внимания. В клетках тихо шевелились крысы — участники его экспериментов. Он записывал данные, сверял графики, хмурился, когда цифры не сходились.
— Молли, — он даже не обернулся, когда она появилась в дверях с чашкой остывшего кофе. — Неудачные образцы нужно утилизировать. Сегодня. Я не хочу, чтобы они мучились из-за моих ошибок.
Молли замерла на секунду. В этих словах, сухих и деловых, вдруг проскользнуло что-то человеческое. Не мягкость — но ответственность. Тяжёлая, неудобная, которую он нёс в одиночку.
— Хорошо, Джон, — тихо сказала она. — Я всё сделаю.
Он кивнул, по-прежнему не глядя на неё, и снова уткнулся в записи.
А где-то в тишине больницы Лололошка лежал с открытыми глазами и пытался собрать из обрывков воспоминаний хоть какую-то картину. Он не помнил Джона, но чувствовал: этот холодный, резкий человек почему-то старается его спасти. И от этого становилось одновременно спокойно и тревожно — будто он стоял на краю огромного, ещё не рассказанного ему секрета.
Ночь в больнице стояла особенная — тихая, но не спокойная. Тишина здесь была напряжённой, будто стены хранили чужие секреты и боялись их выронить. Лололошка лежал, уставившись в потолок, и пытался поймать хоть одно воспоминание о Джоне — хоть искру, хоть тень, но в голове была только мягкая пустота.
Вдруг дверь тихо скрипнула, и в палату скользнула Молли. Она двигалась почти бесшумно, как будто боялась спугнуть тишину. В руках у неё была стопка чистых полотенец, но Лололошка знал: она пришла не ради полотенец.
— Не спится? — прошептала она, осторожно опускаясь на край стула рядом с кроватью. — Я тоже не могу. Когда Джон в лаборатории допоздна, у меня внутри всё сжимается. Будто вот-вот случится что-то… большое.
Лололошка слабо улыбнулся:
— Он просто работает. Такой уж он человек. Холодный, но… надёжный.
Молли закусила губу, будто хотела сказать что-то важное, но вместо этого тихо вздохнула:
— Да. Надёжный. Только мне от этого не легче.
Она наклонилась чуть ближе и понизила голос до шёпота:
— Ты ведь ничего не помнишь про него, да? Про то, кем он был раньше, про тот проект… Говорят, он чуть не разорвал реальность пополам, пытаясь найти способ соединить миры без потерь. А потом всё закрыли, засекретили, а его оставили — потому что никто другой не умеет так точно держать границу между реальностями. Даже если это стоит ему всего.
Лололошка нахмурился:
— И почему никто не говорит об этом вслух?
— Потому что боятся, — просто ответила Молли. — Боятся, что если начнут вспоминать, то всё повторится. А ещё… мне кажется, сам Джон не хочет, чтобы кто-то знал, чего ему это стоило.
В коридоре что-то тихо звякнуло, и Молли вздрогнула. Она быстро поправила одеяло Лололошки, будто этим могла спрятать свои слова, и прошептала:
— Мне надо идти. Если Джон заметит, что я болтаю вместо работы… он и так на меня почти не смотрит. А если решит, что я нарушаю порядок…
Она выскользнула из палаты так же тихо, как и вошла, оставив после себя только лёгкий запах лаванды и тяжесть невысказанных слов.
А в лаборатории Джон и правда не замечал времени. Перед ним на столе лежали графики, формулы, обрывки расчётов, которые он переписывал уже в третий раз. Крысы в клетках сидели тихо, будто чувствовали напряжение в воздухе. Он мельком взглянул на одну из них — ту, что реагировала чуть иначе, чем остальные, и тихо пробормотал:
— Почти… почти есть отклик.
Дверь скрипнула. Джон резко поднял голову. На пороге стоял Тим, держа в руках швабру, как щит. Он выглядел так, будто сам не понимал, как его ноги принесли его сюда.
— Я… я просто хотел протереть пол, — пробормотал Тим, нервно оглядываясь. — Тут в углу… пыль скопилась…
Джон помолчал секунду, потом медленно отложил ручку.
— Оставь швабру, — его голос звучал не грубо, а устало. — И скажи, что ты знаешь про старый проект. Ты ведь слышал разговоры.
Тим побледнел. Он переступил с ноги на ногу, будто искал путь к отступлению, но вместо этого выпалил:
— Говорят, вы хотели создать мост между мирами, который не рвёт ткань реальности. Но что-то пошло не так. Кто-то… исчез. И после этого все стали делать вид, что ничего не было. А вас не уволили, потому что только вы можете удержать границы, если они снова начнут расползаться.
Джон снова опустил глаза на бумаги. Его пальцы слегка сжались в кулаки, но голос остался ровным:
— Это всё слухи.
Но в его тоне не было уверенности.
Тим кивнул, будто это было самое честное «да» из всех возможных, и тихо попятился к двери:
— Простите, что зашёл. Я… я потом пол протру.
Когда дверь за ним закрылась, Джон остался один. Он долго смотрел на свои записи, а потом тихо прошептал, будто говоря не с собой, а с кем-то невидимым:
— Никто не исчез. Просто… ушёл туда, откуда не возвращаются.
Он резко встал, подошёл к клетке с той самой крысой и тихо сказал:
— Если я смогу стабилизировать переход хотя бы для одного существа… значит, не всё было зря.
В этот момент в коридоре снова послышались шаги. Быстрые, лёгкие. Молли вернулась — и на этот раз она не стала прятаться. Она остановилась в дверях, глядя на Джона так, будто видела его впервые.
— Джон, — голос её дрожал, но она не отступила. — Ты не можешь делать это один. Если что-то пойдёт не так… я хочу быть рядом. Хоть чем-то помочь.
Джон замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то, похожее на смятение, но он тут же надел привычную маску холода.
— Здесь не место для чувств, Молли, — отрезал он. — Если хочешь помочь — проверь, чтобы утилизировали неудачные образцы. И не мешай мне считать.
Молли сжала кулаки, но кивнула. Её глаза блестели, но она не позволила слезам пролиться.
— Хорошо, Джон, — тихо сказала она. — Я всё сделаю.
И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
А Лололошка в своей палате вдруг почувствовал, как по коже пробежал холодок. Не от страха — от предчувствия. Ему казалось, что где-то совсем рядом реальность дрогнула, будто кто-то слишком сильно потянул за нитку, соединяющую миры.
Он сел на кровати, игнорируя предупреждение о постельном режиме, и тихо прошептал в пустоту:
— Что-то сейчас случится.
Лололошка не успел даже спустить ноги с кровати — дверь палаты резко распахнулась, и в проёме возникла Молли. Глаза у неё были расширены, дыхание сбито, а в руке она сжимала смятый листок бумаги.
— Лололошка, — выдохнула она, будто боялась, что если скажет громче, кто-то услышит. — В лаборатории… там показатели скакнули. Джон не отвечает на вызовы.
Лололошка тут же забыл про слабость. Мир качнулся, но он удержался, схватившись за край тумбочки.
— Что значит «скакнули»?
— Значит, что граница между мирами дрожит, — прошептала она. — Как тогда, в старом проекте. Тим видел: из щелей в полу пробивается… не свет. А будто эхо другого места. Он теперь прячется в кладовке и шепчет, что всё рушится.
Они почти бежали по коридору, и больничная тишина теперь казалась не спокойной, а натянутой, как струна перед тем, как лопнуть. Лампы мигали, будто спотыкались о собственное электричество.
Лаборатория встретила их гулом — низким, вибрирующим, от которого зубы начинали ныть. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель пробивался странный, нездешний свет — не белый, не жёлтый, а будто сотканный из теней.
Внутри Джон стоял посреди комнаты, не двигаясь, будто окаменев. Перед ним на столе мерцал прибор — тот самый, что раньше просто фиксировал колебания, а теперь пульсировал, как живое сердце. На экране бежали строки кода, перемежаясь с символами, которых не было ни в одном языке.
— Джон! — Молли влетела первой, не думая о приказах, о холоде, о том, что ей не положено вмешиваться. — Что происходит?!
Джон медленно повернул голову. В его глазах на секунду мелькнуло что-то, чего Молли никогда раньше не видела, — не холод, а страх. Мимолётный, тут же спрятанный за привычной маской.
— Вы должны уйти, — голос его звучал ровно, но в нём дрожала нота, которой раньше не было. — Сейчас. Пока ещё можно.
— Я не уйду, — твёрдо сказала Молли, и сама удивилась своей смелости. — Если ты сейчас сорвёшься, я не позволю тебе делать это в одиночку. Даже если ты будешь потом снова на меня не смотреть. Даже если будешь отдавать приказы сухим голосом. Я останусь.
Джон хотел что-то сказать — наверное, снова про порядок и дисциплину, про то, что чувства здесь лишние. Но слова застряли у него в горле. Потому что в этот момент прибор издал резкий, высокий звук, похожий на крик, и пространство вокруг них дрогнуло.
На секунду Лололошка увидел не лабораторию, а другой коридор — такой же, но покрытый инеем, с лампочками, горящими вверх ногами. И в том отражении он увидел… себя. Только не слабого и растерянного, а уверенного, с тенью седины на висках и взглядом, который знал слишком много. Тот Лололошка на мгновение встретился с ним глазами — и моргнул.
А потом реальность щёлкнула обратно, как сломанная резинка.
— Пространственный сдвиг, — тихо, почти про себя, произнёс Джон, не сводя глаз с прибора. — Он реагирует на связь. На… родство реальностей.
Лололошка шагнул вперёд, игнорируя слабость:
— На нас? На то, что мы — параллельные версии?
Джон кивнул, не поднимая глаз:
— Да. Мой эксперимент был рассчитан на то, чтобы стабилизировать переходы. Но я не учёл одного: когда в зоне воздействия появляется мироходец из смежной реальности, система пытается… соединить. Найти точку совпадения. И если она найдёт её не там, где надо…
— …то разорвёт оба мира, — закончила за него Молли, бледнея. — Как в старом проекте.
В дверях тихо, почти незаметно, появился Тим. Он не держал швабру — теперь она валялась где-то в коридоре. В глазах у него был ужас, но и решимость.
— Я знаю, что тогда случилось, — тихо, но твёрдо сказал он. — Не слухи. Я видел. Один из тех, кто работал с вами… он шагнул в переход, чтобы проверить стабильность. И не вернулся. Просто… перестал быть. Как будто его стёрли из обеих реальностей сразу.
Джон резко выдохнул, будто ему ударили под дых. Его пальцы вцепились в край стола.
— Его звали Арден, — глухо произнёс он. — Он был моим другом. И я поклялся, что больше никто не исчезнет. Ни ради науки, ни ради спасения миров.
Молли шагнула ближе, но не к прибору, а к Джону. Не касаясь, просто становясь рядом.
— Тогда позволь нам помочь, — сказала она. — Пусть я не гений, как ты. Пусть я просто приношу документы и убираю клетки. Но я здесь. И Лололошка здесь. Мы не дадим тебе снова остаться одному.
Прибор снова взвыл, и на этот раз пол под ногами дрогнул по-настоящему. Где-то вдалеке что-то затрещало — будто реальность начала рваться по швам.
Лололошка посмотрел на Джона — на эту холодную, упрямую, одинокую версию самого себя — и вдруг почувствовал, как сквозь пустоту в памяти пробивается тонкая, но прочная нить понимания.
— Ты не должен спасать всё в одиночку, — тихо сказал он. — Даже если ты думаешь, что только ты можешь это сделать. Мы — одна история. Просто в разных главах.
Джон на секунду закрыл глаза. А когда открыл, в них уже не было льда. Только усталость, боль и… благодарность.
— Хорошо, — коротко бросил он, но теперь в этом слове не было приказа. — Молли, переключи питание на резервный контур — вот эта панель. Тим, найди кабель заземления в шкафу у стены и подготовь его. Лололошка… стой рядом. Если почувствуешь, что пространство снова начнёт показывать тебе отражения — скажи сразу. Ты можешь быть якорем. Твоё присутствие в этой реальности может удержать сдвиг.
Они двигались быстро, но без паники. Молли щёлкала тумблерами, Тим возился с кабелем, Лололошка стоял, стараясь не дышать слишком глубоко, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие.
А Джон снова склонился над прибором, но теперь он не был один. За его спиной стояли те, кто не побоялся остаться. И впервые за долгое время холод в его груди чуть отступил — не потому что стало теплее, а потому что он больше не был один на один с тайной, которую носил столько лет.
Стрелка на главном датчике резко прыгнула к красной зоне, и лаборатория будто захлебнулась в собственном гуле. Пространство снова дрогнуло — на этот раз не на секунду, а надолго: коридор за дверью на миг стал вести куда-то в заснеженный лес, где деревья росли корнями вверх, а потом с хрустом вернулся на место.
— Держите контур! — голос Джона звучал жёстко, но уже не холодно: в нём была срочность, а не отстранённость. — Молли, не давай напряжению скакнуть! Если резерв уйдёт в перегруз — всё, что мы удерживаем, вырвется наружу.
Молли вцепилась пальцами в панель, будто могла удержать реальность одной только силой воли. Её руки дрожали, но она не отводила взгляда от шкалы.
— Есть! — выдохнула она. — Держу на семидесяти процентах. Но долго так не смогу…
Тим, пригнувшись, тянул тяжёлый кабель через комнату, стараясь не задеть клетки. Крысы метались по своим отсекам, чувствуя, как сама ткань мира становится зыбкой.
— Почти… вот! — Тим наконец дотянулся до клеммы и с силой вогнал разъём на место. — Заземление готово!
В тот же миг прибор Джона издал протяжный, жалобный звук, похожий на стон, и вдруг резко затих. На экране побежали строчки — но теперь они складывались не в хаос, а в понятные формулы. Джон склонился над ними, быстро водя пальцем по строкам.
— Он перестраивается, — пробормотал он. — Система пытается найти точку равновесия… и она ищет её через Лололошку.
Лололошка почувствовал это раньше, чем Джон успел договорить. По коже пробежал странный холод, будто кто-то провёл по ней ледяной иглой. Перед глазами снова мелькнуло отражение: тот самый он из другой реальности — седой, усталый, но спокойный. И на этот раз тот Лололошка не просто смотрел. Он протянул руку сквозь тонкую, как паутинка, границу между мирами.
— Не касайся! — крикнул Джон, но Лололошка уже сделал шаг вперёд.
Он не дотронулся до той руки. Вместо этого он тихо сказал:
— Я здесь. Я помню.
И в этот момент что-то щёлкнуло. Не треск разрыва, а мягкий, ровный звук — как будто две половинки одного механизма наконец совпали. Пространство перестало дрожать. Лампы перестали мигать. Даже крысы в клетках замерли, будто прислушиваясь к наступившей тишине.
Джон резко выдохнул и оперся руками о стол, будто только теперь позволил себе почувствовать, как сильно устал.
— Получилось, — тихо произнёс он, скорее себе, чем остальным. — Мы удержали сдвиг.
Молли медленно разжала пальцы, до побелевших костяшек сжимавшие панель. Она хотела что-то сказать, но вместо слов у неё вырвался тихий всхлип — то ли от облегчения, то ли от того, что напряжение наконец отпустило.
Тим осторожно выпрямился, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что тишина — это ловушка.
— А… а теперь всё будет нормально? — тихо спросил он.
Джон кивнул, всё ещё не поднимая головы.
— Теперь будет нормально, — повторил он. — По крайней мере, сегодня.
Лололошка вдруг почувствовал, как в голове что-то тихо щёлкнуло — не так, как в эксперименте, а по-другому, изнутри. Воспоминания накатили не лавиной, а тонкими струйками: обрывки разговоров, общие миры, долгие споры о том, как правильно спасать реальность, и один-единственный вечер, когда Джон — этот самый Джон — впервые признался, что боится не справиться.
— Я помню, — тихо сказал Лололошка, глядя на Джона. — Не всё. Но главное помню. Ты всегда пытался всё исправить. Даже когда казалось, что уже поздно.
Джон поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на облегчение, смешанное с усталостью.
— Рад, что хоть кто-то это помнит, — сухо, но без прежней колючести ответил он.
Молли стояла рядом, не решаясь подойти ближе, но теперь в её взгляде не было ни обиды, ни страха — только тихая надежда.
— Джон, — осторожно начала она. — Если ты больше не будешь делать это в одиночку… если тебе когда-нибудь понадобится помощь… я хочу быть рядом. Не как ассистентка, которая приносит бумаги. А как тот, кто не уйдёт, даже если станет страшно.
Джон помолчал. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я… постараюсь не отталкивать.
Это было не признание в чувствах, не клятва, но для Молли этого хватило. Она улыбнулась — тихо, но искренне.
Тим прокашлялся, стараясь вернуть себе привычную неловкость.
— Тогда я… пойду, наверное, швабру заберу. И… если что, я тоже могу помочь. Хоть полы помыть, хоть кабель подержать.
Джон чуть заметно усмехнулся — впервые за долгое время в его лице проскользнуло что-то похожее на тепло.
— Спасибо, Тим, — просто сказал он. — Это тоже важно.
А Лололошка сел на ближайший стул, чувствуя, как силы медленно возвращаются. Он посмотрел на своих друзей — на холодного, но надёжного Джона, на преданную Молли, на робкого, но смелого Тима — и тихо вздохнул.
— Знаешь, — сказал он, глядя на Джона, — в следующий раз, когда ты решишь спасать мир, давай договоримся: без героического одиночества. Ладно?
Джон снова чуть улыбнулся — совсем едва, но улыбка была настоящей.
— Ладно, — согласился он. — Без одиночества.