Руки Риты пахли хлоркой. Всегда. Даже после душа и крема с ромашкой из аптеки у метро. Запах этот впитался в кожу за двенадцать лет работы санитаркой в городской больнице номер семь, и Рита давно перестала его замечать.
Будильник прозвенел в пять тридцать. Она поднялась, не включая свет, прошла на кухню по холодному кафелю. Чайник, два бутерброда с сыром, таблетка от давления. Всё одинаково, каждое утро, как расписание процедур в отделении.
За стеной тихо заплакал ребёнок. Потом замолчал. Рита прислушалась, намазывая масло на хлеб. У соседей, Тарасовых, девочке четыре года. Соня. Светлые волосы, вечно развязанные шнурки на ботинках. Иногда она здоровалась с Ритой в подъезде, задирая голову и щурясь, будто смотрела на солнце.
В автобусе было тесно и душно, пахло мокрыми куртками. Рита стояла у задней двери и считала остановки. Семь до больницы. Можно было доехать за четыре на маршрутке, но маршрутка дороже, а Рита привыкла считать. Не от жадности. От привычки, которая появилась сама, когда осталась одна.
Рита переоделась в подсобке, повязала косынку и взяла ведро. Четвёртый этаж, терапия. Её территория. Половина ламп дневного света мигала, половина горела ровно, и в этом мерцании коридор казался живым, пульсирующим, как само отделение.
– Фёдорова, опять первая?
Тамара Ивановна, старшая медсестра, стояла у поста и заполняла журнал. Ручка у неё была всегда одна и та же, с логотипом какой-то фармкомпании. Голос она никогда не повышала. Ей это не требовалось: достаточно было посмотреть поверх очков, и любая санитарка начинала мыть быстрее.
– Автобус ранний попался.
– Ну и хорошо. В седьмой палате вчера капельницу уронили. Подотри. И каталку из процедурной забери, стоит со вторника.
Рита кивнула. Слова Тамары Ивановны всегда были точными, как рецепт. Без лишнего. Рита это ценила.
К обеду ноги гудели. Она села на скамейку у чёрного выхода, развернула бутерброд в фольге. Хлеб подсох, сыр прилип. Рита жевала и смотрела на парковку, где стояли два автомобиля скорой помощи. Водитель одной разговаривал по телефону, прислонившись к капоту.
Иногда ей казалось, что она тоже стоит вот так, прислонившись к чему-то, и ждёт. Только не понимает чего.
Вечером, поднимаясь по лестнице, Рита услышала голос Лены. Соседка сидела на ступеньке между вторым и третьим этажом, прижимая к себе Соню. Девочка была закутана в одеяло, щёки горели красным, глаза блестели нездоровым влажным блеском. Лена прижимала к её лбу мокрую тряпку и говорила по телефону.
– Да, я понимаю, что очередь. Но ей четыре года, тридцать девять и два, уже третий час держится. Когда? Два часа?
Она заметила Риту и замолчала на полуслове. Опустила телефон.
– Скорая через два часа. Может быть.
Рита присела рядом. Положила тыльную сторону ладони на лоб Сони. Кожа была сухой и горячей, как ткань, которую только сняли с батареи.
– Давно поднялась?
– С утра тридцать семь было. В садик не повела. А к вечеру подскочила.
– Кашель? Рвота?
– Нет. Просто горит вся.
Рита убрала руку и посмотрела на Лену. Двадцать восемь лет, тонкие запястья, тёмные круги под глазами. Не от простуды, нет. От усталости, которая накапливается незаметно, как пыль на верхних полках, куда никто не заглядывает.
– Пойдём к тебе. Покажешь, что из лекарств дома.
Лена не стала спорить. Поднялась, покачнувшись, перехватила дочку поудобнее. Рита подхватила одеяло, сползшее на ступеньку.
Квартира Тарасовых была зеркальной копией Ритиной, только теплее. На полу ковёр с коротким ворсом, на стенах детские рисунки в рамках, на кухне остывший чайник и три коробки с лекарствами. Все не те.
– Жаропонижающее есть?
– Было. Давала днём. Больше нельзя, там написано раз в шесть часов.
– Когда давала?
– В два. Или в три. Не помню точно.
Рита посчитала. Часы на стене показывали восемь вечера.
– Можно ещё раз. Где сироп?
Лена полезла в шкафчик. Руки дрожали так, что крышка выскользнула и покатилась по столу. Рита перехватила флакон, отмерила нужную дозу, присела перед Соней.
– Открой рот, маленькая. Не бойся.
Соня посмотрела мутным взглядом и послушно открыла. Проглотила. Скривилась.
– Горькое, – прошептала.
– Знаю. Но поможет.
А Лена стояла в дверном проёме и прижимала ладони к лицу. Не плакала. Просто стояла, закрыв глаза, дыша через раз, как человек, который держится из последних сил и знает это.
– Муж где? – спросила Рита, укрывая Соню на диване.
– В Екатеринбурге. Командировка. Звонила ему, сказал, утром обратный рейс возьмёт.
– Утром так утром. Главное, чтобы температура пошла вниз.
Рита села рядом с девочкой. Соня свернулась калачиком и горячей ладошкой вцепилась в её палец. Рита не убрала руку.
Температура снизилась к десяти. Тридцать восемь ровно. Рита знала: если нет судорог и дыхание ровное, организм справляется. Но уходить не стала.
Лена сидела на полу у дивана, обхватив колени. Она успокоилась, но в глазах осталось что-то затравленное, как у человека, который стоит у обрыва и пытается не смотреть вниз.
– Спасибо, – сказала тихо. – Я не знала, что делать. Глупо, наверное? Ведь я мать.
– При чём тут глупо. Все теряются, когда ребёнок болеет.
– Вадим говорит, я паникую на ровном месте.
Рита промолчала. Она знала, что Вадим не прав. Но знала и то, что Лене сейчас не нужны оценки чужого мужа. Ей нужно просто сидеть рядом с кем-то, кто не в панике.
За окном было тихо. Панельный дом на окраине, ни машин, ни голосов. Только где-то внизу, на первом этаже, лаяла собака, коротко и без злости, будто по привычке.
Рита ушла к полуночи. Проверила температуру последний раз: тридцать семь и четыре. Оставила Лене свой номер, написанный крупно на клочке бумаги, и вышла на площадку.
В своей квартире было темно и пусто. На полке у входа стояла фотография в деревянной рамке. Мальчик лет десяти, светловолосый, с ободранным коленом, щурится. Артём. Её сын.
Рита прошла мимо, не останавливаясь. Она проходила мимо этой фотографии каждый день. Иногда поправляла рамку. Иногда нет.
Легла. Потолок белый, ровный. Тишина. На пальце, за который держалась Соня, ещё оставалось фантомное тепло чужой детской руки.
Утром Лена позвонила в семь. Голос другой, не растерянный, а просто уставший.
– Соня проснулась. Просит есть. Температура нормальная. Рита, спасибо вам. Можно вечером заглянуть? Мне неловко просто так.
– Не надо ничего нести. Заходи.
Рита повесила трубку и стала собираться. Те же бутерброды, тот же автобус. Но что-то сместилось, как мебель после уборки: вроде всё на месте, а свет падает по-другому.
На работе Тамара Ивановна встретила у поста.
– Фёдорова, третья палата. Новенькая поступила ночью, восемьдесят два года. Перелом шейки бедра. Помоги переложить, смени бельё.
Рита пошла в третью. Бабушка лежала маленькая, высохшая, с закрытыми глазами. Ресницы тонкие, почти белые. Пальцы сложены на одеяле, как у спящего ребёнка.
Она приподняла её осторожно, подложила чистую простыню, расправила складки. Бабушка открыла глаза.
– Ты кто?
– Санитарка. Маргарита.
– Маргарита. Красивое имя. А я Зоя Павловна. Упала я.
– Знаю. Лежите, Зоя Павловна. Не двигайтесь пока.
Бабушка закрыла глаза. Рита вынесла грязное бельё, замочила в баке. Руки двигались сами: за двенадцать лет тело выучило каждый жест, каждый поворот каталки, угол, под которым протискиваешься в узкий дверной проём.
А голова думала о другом.
О маленькой горячей ладони. О том, как Соня сказала «горькое» и скривилась. И о том, что Артём в четыре года точно так же морщился от лекарств и шептал: фу, мам, гадость.
Двенадцать лет назад Артём ушёл. Не хлопнув дверью. Не устроив скандал. Просто собрал рюкзак после разговора, в котором Рита сказала лишнее про его девушку, и тихо закрыл за собой дверь. А она стояла в коридоре и слушала, как его шаги затихают на лестнице. Один пролёт, второй, третий. Хлопнула подъездная дверь. И всё.
Первый год она звонила каждую неделю. Он иногда брал трубку. Коротко, сухо. Потом стал сбрасывать. Потом сменил номер. Рита узнала новый через его бывшего одноклассника, записала в потёртую книжку, но ни разу не набрала. Гордость? Или страх? Она давно перестала отличать одно от другого.
Вечером Лена пришла с Соней. Девочка выглядела уже лучше: щёки нормального цвета, в руках плюшевый медведь с заштопанной лапой.
– Заходите.
Ритина квартира была обставлена скупо. Стол, два стула, диван, телевизор, который включался по вечерам только затем, чтобы голоса заполняли тишину. На подоконнике три горшка с фиалками: листья тёмные, бархатные, без единого жёлтого пятна. Рита ухаживала за ними по графику, как за пациентами.
Лена огляделась. Рита видела этот взгляд. Человек ожидал увидеть что-то другое, но не понимал, что именно.
– Чай будешь?
– Если можно.
– Можно. Садись.
Соня подошла к подоконнику и потрогала листок фиалки пальцем.
– Мохнатая!
– Мохнатая, – согласилась Рита. – Это фиалка. Она любит, когда её не трогают. Но тебе можно.
Соня улыбнулась. И Рита почувствовала, как где-то внутри, между рёбрами, что-то щёлкнуло. Будто замок, который не трогали много лет, вдруг провернулся на пол-оборота.
Пили чай. Лена рассказывала про усталость, про Вадима, который работает допоздна, про то, что иногда хочется поговорить с кем-то взрослым. Не о детских мультиках и не о расписании садика.
– У меня мама в Оренбурге, – говорила она, обхватив чашку обеими ладонями. – Папы нет. Подруги, знаете, как бывает. Пока ребёнка не было, созванивались каждый день. А потом их жизнь побежала дальше, а моя не остановилась, нет, но замедлилась.
Рита слушала и кивала. Она знала это замедление. Только причина была другой.
– А у вас дети есть? – спросила Лена осторожно.
Пауза. Короткая, но ощутимая.
– Сын. Далеко.
– Далеко это где?
– Не знаю точно.
Лена поняла. Перевела разговор на Соню, которая забралась на диван и вертела в руках пульт от телевизора с таким интересом, будто видела подобную вещь впервые в жизни.
Дни потянулись, и в них появилась новая нота. По вечерам Лена иногда стучала к Рите, иногда Рита сама заходила к Тарасовым. Подменяла на час-полтора: гуляла с Соней во дворе, пока Лена принимала ванну или просто лежала в тишине с закрытыми глазами.
Соня привязалась быстро, как привязываются дети к тем, кто не притворяется. Рита не сюсюкала, не восклицала какая принцесса. Обращалась ровно и спокойно, как с маленьким, но уже настоящим человеком. И Соня это чувствовала.
– Тётя Рита, а почему у тебя руки пахнут больницей?
– Потому что я там работаю.
– А ты лечишь людей?
– Нет. Я мою полы и помогаю тем, кто лечит.
– Это тоже важно?
– Очень.
На работе стало сложнее. Рита начала уходить на десять минут раньше, чтобы забрать Соню из садика, когда Лена ездила на собеседование. Один раз задержалась утром, потому что девочка не хотела отпускать её руку у ворот группы, вцепилась и стояла, надувшись, пока воспитательница не отвлекла конфетой.
Тамара Ивановна заметила.
– Фёдорова. Второй раз за неделю. Третий будет с объяснительной.
– Больше не повторится, Тамара Ивановна.
– Я это слышала уже. Ты хорошая санитарка, Рита. Не заставляй меня тебя воспитывать.
Она кивнула и пошла за ведром. Шла по коридору и думала: двенадцать лет ничего не менялось, а теперь всё посыпалось из-за девочки с плюшевым медведем.
Но дело было не в девочке. Дело было в том, что девочка разбудила.
Рита понимала это. Она подменяла чужим ребёнком своего. Соня не была Артёмом, Лена не приходилась ей дочерью. А привязанность не спрашивает разрешения. Растёт, как фиалки на подоконнике, тихо, незаметно, и однажды обнаруживаешь, что без утреннего полива тебе уже не по себе.
Как-то вечером Соня заснула у Риты на диване, а Лена сидела на кухне с остывшим чаем. Разговор зашёл дальше обычного.
– Рита, можно вопрос?
– Спрашивай.
– Фотография на полке у входа. Мальчик. Это ваш сын?
Рита посмотрела в сторону полки. Рамка стояла чуть наклонившись вправо, как всегда.
– Да.
– Что случилось?
– Ничего особенного. Он вырос, я наговорила лишнего, он ушёл. Со стороны звучит просто. Изнутри по-другому.
Лена молчала. Ждала.
– Мне было сорок четыре, – продолжила Рита, хотя никто не просил. – Ему двадцать. Встречался с девушкой, которая мне не нравилась. Не потому что плохая. Просто я боялась, что уедет. И сказала ему: выбирай. Глупее фразы трудно придумать. Когда ставишь человеку ультиматум, он выбирает свободу.
Чай давно остыл. За стеной у соседей сверху монотонно работал телевизор, бубнил что-то неразборчивое.
– Вы пробовали искать его?
– У меня есть номер. В записной книжке, в кармане халата. Ношу с собой на работу и обратно каждый день. Ни разу не набрала.
– Почему?
– Боюсь, что не ответит.
Лена протянула руку через стол и накрыла ладонь Риты. Ничего не сказала. Подержала несколько секунд. Убрала. Встала и пошла за спящей Соней.
В дверях обернулась.
– А может, он тоже боится. Что вы трубку не возьмёте.
Рита стояла в коридоре и слушала, как Лена уносит Соню через площадку. Щёлкнул замок соседской двери. Тишина.
Она достала из кармана куртки потёртую записную книжку. Открыла на букве «А». Номер написан её почерком, мелко, ровно. Чернила выцвели, но цифры ещё читались.
Закрыла. Убрала обратно.
Вадим вернулся в пятницу. Рита видела его из кухонного окна: высокий, в расстёгнутой куртке, с дорожной сумкой на плече. Через минуту из-за стены донёсся Сонин визг и его низкий смех.
На следующий день Лена постучала.
– Вадим хочет поблагодарить. Приходите ужинать. Борщ сварила, настоящий, со сметаной.
Рита хотела отказаться. Она всегда отказывалась от таких приглашений. Привыкла ужинать одна, привыкла, что вечер принадлежит ей и тишине. Но подумала о Соне, о её «мохнатая» и улыбке. И согласилась.
Ужин прошёл тихо и тепло. Вадим оказался не таким, каким она его представляла. Немного неловкий, с большими руками, привыкшими к инструментам. Работал инженером на каком-то производстве, говорил мало, но слушал внимательно. Это подкупало больше любых слов.
– Рита, спасибо вам. Лена мне рассказала всё. Виноват, что не был рядом.
– Не виноват. Работа.
– Это не оправдание. Я знаю.
Соня сидела между ними и откусывала маленькие полукруги по краю хлеба. Рита смотрела на её перепачканные маслом пальцы и вспоминала. Артём ел точно так же. По кругу, оставляя серединку на потом, будто берёг самое вкусное.
После ужина ушла к себе. Долго мыла единственную чашку, хотя та была чистой уже после первого раза. Легла. Смотрела в потолок.
Три недели пролетели незаметно. Рита привыкла к стуку в дверь по вечерам, к Сониному голосу на лестнице, к Лениным звонкам с простыми вопросами. Рита, у вас йод есть. Рита, а парацетамол детский до какого возраста. Рита, правильно я температуру меряю.
Она стала частью их жизни. Незаметно, ненавязчиво. Как половица, которая не скрипит, но без неё пол не держится.
На работе тоже заметили перемены. Рита стала мягче с пациентами. Раньше не грубила, нет. Но делала своё дело и уходила, не задерживаясь. А теперь поправляла одеяло, спрашивала: водички принести? подушку повыше? Зоя Павловна из третьей палаты ждала её каждое утро.
– Маргарита, ты мне сегодня расскажешь что-нибудь? Одна лежу тут. Скучно. Дети не ходят, у них свои дела.
И Рита рассказывала. Про фиалки, про то, как Соня нарисовала кота с пятью лапами и объяснила, что пятая нужна, чтобы чесать за ухом. Зоя Павловна слушала, улыбалась беззубым ртом. Засыпала. А Рита шла дальше: мыть, протирать, переносить. Делать то, что делала двенадцать лет, только теперь с ощущением, что где-то её кто-то ждёт.
А Тамара Ивановна не отступала. Третье опоздание пришлось на вторник. Рита провожала Соню в садик, потому что у Лены подскочило давление.
– Объяснительную мне на стол. К трём часам.
– Тамара Ивановна…
– К трём, Фёдорова.
Рита написала. Коротко: опоздала по семейным обстоятельствам. Потом зачеркнула «семейным», написала «личным». И замерла, глядя на зачёркнутое слово.
Семейным. Она написала «семейным». Машинально, не думая.
Потому что Тарасовы стали для неё семьёй. Вот почему.
Осознание пришло тихо. Не вспышкой. Просто факт, обнаружившийся вдруг, как забытая купюра в кармане зимней куртки. Рита привязалась. Крепко, взаправду. И это было опасно, потому что чужая семья не становится твоей оттого, что ты варишь чай и меряешь температуру чужому ребёнку.
Новость пришла в четверг.
Лена постучала вечером. Выглядела иначе, чем обычно. Не усталой и не встревоженной. Растерянной.
– Рита, нам надо поговорить.
Они сели на кухне. Лена крутила в пальцах бумажную салфетку, сворачивая и разворачивая. Рита ждала.
– Вадиму предложили работу в Новосибирске. С жильём. Зарплата вдвое больше. Он хочет ехать.
– А ты?
– Не знаю. То есть знаю. Надо ехать. Для Сони, для нас. Тут ведь ничего не держит…
Слово «ничего» повисло между ними. Лена поняла. Опустила глаза.
– Я не это имела в виду. Вы столько сделали. Я не представляю, как буду без вас.
– Не представляй заранее. Когда переезд?
– Через три недели. Если Вадим подтвердит.
Рита встала и включила чайник. Спиной к Лене. Чтобы та не видела лицо. Вода зашумела, забулькала, и в этом шуме можно было спрятать любую паузу.
– Правильно, что едете. Для ребёнка лучше, когда отец рядом и при заработке.
– Рита…
– Я серьёзно. Не упускайте. Такое предложение бывает один раз.
Она говорила правильные слова. Верные, трезвые, взрослые. А внутри было пусто и тихо, как в больничном коридоре в четыре утра, когда лампы мигают и в палатах ни звука.
Лена ушла. Рита выключила чайник, так и не налив себе. Присела за стол и положила руки перед собой. Руки, которые пахли хлоркой. Руки, которые двенадцать лет делали одно и то же: мыли, протирали, переворачивали, меняли. И ничего не удерживали.
Просидела долго. Потом встала, подошла к полке у входа. Взяла фотографию. Мальчик десяти лет, светловолосый, щурится.
– Артём, – сказала вслух.
Собственный голос в пустой квартире показался чужим.
Записная книжка лежала в кармане куртки, как всегда. Рита достала её, открыла на букве «А». Выцветшие чернила, но цифры ещё различимы. Телефон уже был в другой руке.
Она набрала номер и нажала вызов, прежде чем успела передумать.
Гудок. Второй, третий, четвёртый. Включился автоответчик.
Рита опустила телефон. Положила на стол. Вернула фотографию на полку. Легла.
Два дня она не заходила к Тарасовым. Работала, возвращалась, ела, ложилась. Старая колея, привычная и безопасная. Лена звонила, Рита отвечала коротко: устала, всё нормально, прости.
На третий день, после смены, в подсобке завибрировал телефон. Незнакомый номер с чужим кодом города. Рита хотела сбросить, но что-то остановило руку.
– Алло?
Тишина. Потом голос. Тихий, хриплый. Незнакомый и родной одновременно.
– Мам? Это Артём. Ты мне позавчера звонила.
Колени ослабли. Рита села на скамейку, прижав телефон к уху так, что пластик впился в кожу.
– Звонила, – выдохнула. – Да.
– Увидел пропущенный. Номер незнакомый, но я проверил. Твой.
Долгая пауза. Рита слышала его дыхание. И своё.
– Как ты? – спросила, и голос дрогнул на последнем звуке.
– Нормально. Не очень. Я в Краснодаре. С работой проблемы. И со здоровьем кое-что. Ничего серьёзного, но мне нужна помощь. Не деньгами. Просто мне нужен кто-то рядом.
Рита закрыла глаза. В подсобке пахло стиральным порошком и старым деревом шкафов. За стеной хлопнула дверь, прошли чьи-то шаги.
– Приеду, – сказала она. – Скажи когда, и приеду.
– Правда?
– Правда.
Снова тишина. Потом:
– Я думал, ты не перезвонишь. Все эти годы думал.
– А я думала, ты не ответишь.
Они молчали ещё минуту. Слушали дыхание друг друга через полторы тысячи километров. Потом Артём сказал:
– Ладно. Скину адрес.
– Хорошо.
– Мам.
– Что?
– Ничего. Просто, мам.
Рита повесила трубку. Сидела в подсобке, пока не заглянула уборщица со второй смены.
– Маргарита, ты чего тут? Нормально всё?
– Всё, – ответила Рита. – Всё нормально.
Она вышла из больницы. Воздух был другим. Не холодным и не тёплым. Просто свежим, как бывает после дождя, когда асфальт ещё мокрый, а небо уже начинает светлеть.
Тарасовы уезжали в субботу. Рита помогала паковать. Заклеивала коробки скотчем, подписывала маркером: кухня, Соня, книги. Руки двигались ровно, привычно. Она не позволяла себе думать о том, что через час эта квартира опустеет и за стеной наступит тишина.
Вадим таскал коробки к фургону. Лена складывала Сонины вещи. А Соня ходила по пустым комнатам и трогала стены ладонями, будто прощалась с каждой.
– Тётя Рита, – она подошла вплотную. – Ты будешь по мне скучать?
– Буду.
– Сильно?
– Очень сильно.
– А можно я тебе буду звонить?
– Можно. Хоть каждый вечер.
Соня обняла её. Тонкие руки обхватили колени, лицо уткнулось в ткань юбки. Рита положила ладонь на светлую макушку и стояла так, пока Лена не позвала дочку собираться.
У подъезда Лена обняла Риту крепко, как обнимают не соседку и не подругу, а человека, который однажды ночью держал на руках твоего ребёнка и никуда не ушёл.
– Спасибо. За всё. Я не знаю, как сказать…
– Знаешь. Просто живите хорошо. Это и есть спасибо.
Фургон уехал. Рита стояла и смотрела, как он поворачивает за угол дома. Потом пошла наверх. В подъезде пахло побелкой и чьим-то супом. Она поднималась, считая пролёты. Один, второй, третий.
Открыла свою дверь. Квартира. Тишина. Фиалки на подоконнике.
На столе лежал телефон. Сообщение от Артёма. Адрес и одно слово: жду.
Рита достала из шкафа старую дорожную сумку. Маленькую, выцветшую. Положила пару вещей, зубную щётку, крем с ромашкой. Сняла с полки фотографию мальчика, который щурится на солнце, завернула в футболку и убрала на дно. Потом сняла с подоконника одну фиалку, самую маленькую, и поставила в пакет.
На работу позвонила сама.
– Тамара Ивановна, здравствуйте. Фёдорова. Мне нужен отпуск за свой счёт.
– Фёдорова, ты в своём уме? Некомплект у нас.
– Тамара Ивановна. Мне нужно к сыну.
Пауза. Долгая. Потом голос старшей медсестры, чуть тише обычного:
– На сколько?
– Две недели.
– Заявление оставь на посту. Подпишу.
– Спасибо.
– Езжай уже.
Рита собралась за двадцать минут. Проверила окна, газ, воду в горшках с оставшимися фиалками. Накинула куртку. Записную книжку переложила из кармана в сумку. Она больше не нужна была в кармане: номер Артёма теперь был в телефоне.
Вышла. Закрыла дверь. На площадке посмотрела на соседскую дверь. Тихую, пустую. За ней уже никого.
Спустилась. Один пролёт, второй, третий. Подъездная дверь хлопнула за спиной.
На остановке было пусто. Рита села на лавку и поставила сумку на колени. В пакете стояла фиалка, наклонившись набок от ветра. Рита поправила.
Автобус до вокзала шёл двенадцать остановок. Не семь, как до больницы. Больше. Дальше. В другую сторону.
Рита смотрела в окно на панельные дома, магазины, перекрёстки, светофоры. Всё знакомое. Всё привычное.
Но она ехала не на работу.
На вокзале купила билет. Поезд через три часа. Рита села в зале ожидания на жёсткое пластиковое кресло и достала телефон.
– Артём. Я еду. Буду завтра утром.
– Хорошо, мам. Встречу.
Убрала телефон. Вокруг шумели голоса, объявляли рейсы, катились чемоданы по гладкому полу. Рита сидела тихо, держа на коленях сумку с фиалкой, с завёрнутой в футболку фотографией и с записной книжкой, в которой на букве «А» выцветшими чернилами был записан номер, который она наконец набрала.
Руки пахли хлоркой. Но завтра, может быть, они будут пахнуть чем-то другим.