Как Жан де Лафонтен пересобрал басню — и французскую мораль
8 июля 1621 года родился Жан де Лафонтен. Weekend вспоминает проводника нового взгляда на мир и особого культурного кода при Версальском дворе, а также законодателя моды на дрессированных лягушек.
Текст: Александр Брун
Сегодня уже не так легко понять, за что именно французы Великого века так высоко ценили Лафонтена, который известен прежде всего как баснописец — пусть и гениальный. Историки литературы пишут, что он лично создавал придворную культуру, которая на глазах у короля соединялась с четким идеологическим посылом.
Начать надо с того, что Лафонтен был неутомимым тружеником. По слухам, ходившим в Версале, он оставлял так много черновиков своих текстов, что ими можно было разжечь самый большой камин дворца. Сохранив все ключевые сюжеты античных басен, он перебрасывал символический мост между эпохой классицизма Людовика XIV и Древней Грецией. Басни не только часто разыгрывались при дворе в виде спектаклей и балетов, их героям подражали на частных маскарадах. Повлиял Лафонтен и на моду — распространение получили «аркадские наряды», историческое воображаемое на тему Античности. Придворные стали держать в качестве домашних животных героев басен — в частности, пытались дрессировать птиц, лягушек и насекомых. Но что же с содержанием?
Со школьной парты примерно все помнят, что в басне есть мораль. Другими словами, смысл, который считывается напрямую в принятых нами ценностных рамках. И здесь Лафонтен совершил поистине выдающееся открытие. Дело в том, что смысл античных басен, которые он переводил и обрабатывал, можно назвать «здравым». Это скорее житейская мораль, чем мудрость — причем иногда весьма жесткая, со своей прагматикой: выживает хитрейший. Лафонтен не мог оставить эту мораль без изменения. Он не только облагородил ее, но хотя бы отчасти и гуманизировал — в его баснях нет жестокости, свойственной первоисточникам. И конечно, Лафонтен ориентировался на вкусы двора и короля.
Герои басен следовали в своем поведении стереотипам, которые, в свою очередь, связывались с поведением при дворе. Таким образом, характер басенного персонажа фактически начинал соответствовать идеалам придворных. Довольно быстро вошло в моду подражать тем или иным героям, то есть утрировать какое-то качество своего характера.
Басни ставились и как театральные, и как балетные представления — и сыграли важную роль в формировании системы ценностей абсолютизма и самого блестящего двора Европы той эпохи. Одна из современных интерпретаций морали и возникла как итог осмысления басен Лафонтена.
Но культура слишком сложный феномен и, согласно теории великого советского филолога Михаила Бахтина, тяготеет в том числе и к «перевертышам». Нечто похожее имело место при дворе и Людовика XIV: множество дам из высшего общества обрабатывали басни на «народный» лад и так же их разыгрывали. Король смотрел на это баловство сквозь пальцы, а вот Лафонтен всерьез переживал за свою репутацию: по законам классицизма в басне может быть все-таки только одна мораль.
Во многих баснях без особого труда считывались придворные, в том числе и близкие к трону. Их угадывание стало одной из разновидностей игры в фанты. Выбирался фант с отрывком из басни, по которому надо было понять, о ком из присутствующих идет речь. Иногда такие игры могли кончиться опалой — или стремительным возвышением. Все это показывает Лафонтена как человека гораздо более сложного, чем просто баснописец, активно включенного в политическую и культурную коммуникацию Версаля, задававшего тон европейским дворам.
Басни помогли и развитию французского литературного языка — Лафонтена считали автором, в хорошем смысле «усреднившим» высокий стиль трагедий Корнеля и Расина. Моралите басен высоко ценил важнейший мемуарист эпохи — герцог Сен-Симон,— а через него отдавал должное этой традиции сам Марсель Пруст.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.