В 1892 году два именитых английских арт-дилера заключили сделку, которая казалась им обоим выгодной. Предметом торга была картина «Пирующая пара» – жанровая сцена в духе голландского золотого века: розовощёкая женщина тянется с бокалом к мужчине, который играет на скрипке и явно доволен жизнью. Именно такие картины писал Франс Хальс, и именно за Хальса её выдавали. Покупатель Томас Лори заплатил £4 500 – весьма немаленькие по тем временам деньги – и был вполне доволен приобретением.
До тех пор, пока на реставрации к картине не пригляделись внимательнее.
Кто такой этот ваш Хальс?
Чтобы понять масштаб того, что сейчас произойдёт, нужно понимать, кем был Франс Хальс для любителей живописи. Голландский мастер XVII столетия, певец народного веселья, виртуоз свободного мазка – его боготворили. Импрессионисты учились у него писать быстро и живо. Во Франции его особенно любили. А ещё картина с именем Хальса на раме была не просто красивой вещью – она была весьма выгодной инвестицией.
Именно поэтому дилер с Бонд-стрит Вертхаймер, продавая полотно «Пирующая пара» английской фирме, без тени сомнения называл его «одной из лучших работ Хальса». Фирма перепродала картину Лори в Париже – снова как Хальса. Так она и путешествовала по рукам, прибавляя в цене и репутации.
Монограмма под башмаком скрипача
Внезапно, после всех предыдущих хитросплетений, Томас Лори обнаружил под лаком монограмму – прямо под башмаком музыканта. Две буквы, переплетённые со звездой: JL*. Да, вы правильное поняли: это была не подпись Хальса. Кто-то в какой-то момент аккуратно закрасил настоящую подпись и нарисовал поверх неё фальшивую.
Лори подал в суд на фирму, та – на Вертхаймера. Иски пошли по той же цепочке обратно: каждый пытался скинуть убыток на предыдущего. 31 мая 1893 года дело закрыли: фирма согласилась оставить картину себе, но за £3 500 вместо £4 500. Реатрибуция от Хальса к неизвестному автору срезала четверть цены.
Была, впрочем, и другая версия: что весь скандал дилеры отчасти срежиссировали сами – ради газетной шумихи и рекламы своих галерей. Если так, то ирония тут двойная, потому что именно эта шумиха и вернула из небытия давно забытую художницу.
Шум вокруг процесса привлёк внимание голландского историка искусства Корнелиса Хофстеде де Гроота, который узнал монограмму. Он опубликовал статью – и немедленно нашлись ещё шесть картин с той же подписью JL*. Картины висели в собраниях, числились за Хальсом или другими мастерами, и никто особо не вглядывался, а кто же на самом деле там автор. Теперь же искусствоведам пришлось поднатужиться.
Дочь пивовара, которую называли «путеводной звездой»
Юдит Лейстер родилась в 1609 году в Харлеме восьмым ребёнком из девяти. Отец держал пивоварню под названием «Лейстер» – что по-голландски означает «путеводная звезда», та самая, которой моряки ориентировались в море (забавное название для пивоварни, согласитесь :)). Когда отец разорился, Юдит было 16. Семья перебралась в небольшой городок под Утрехтом, и именно там, судя по всему, она начала всерьез учиться живописи.
В 1628 году, когда ей не было ещё и двадцати, харлемский поэт Самюэл Ампцинг упомянул её в книге о городе как уже известного мастера. Монограмму для подписи она придумала себе сама: JL со звездой – игра слов, отсылающая и к фамилии, и к пивоварне отца. Этот маленький знак оказался в итоге единственной нитью, которая не позволила ей окончательно раствориться в истории.
В 1633 году Лейстер вступила в Харлемскую гильдию святого Луки – объединение художников, дававшее право держать мастерскую, брать учеников и продавать работы. Она была одной из первых двух женщин, принятых туда в качестве полноправного мастера живописи. Вступительным экзаменом служил «шедевр» – работа, по которой судили о квалификации. Искусствоведы считают, что Лейстер подала автопортрет. То самое полотно, которое потом ещё два века приписывали Хальсу.
Через год она открыла собственную мастерскую и взяла троих учеников – все трое были мужчинами. Один из них, Виллем Воутерс, через несколько дней сбежал к Хальсу, не спросив разрешения гильдии. Лейстер подала в суд. Мать ученика заплатила ей четыре гульдена штрафа. Хальс – три гульдена гильдии. Ученика Лейстер не вернули, но сам факт примечателен: женщина судилась с главной звездой харлемской живописи и добилась хотя бы формального признания своей правоты.
Апофеоз
Итак, вернемся к нашим баранам. Когда в 1893 году разразился скандал, реакция арт-мира оказалась красноречивой. Жермен Грир в своей книге «Бег с препятствиями» написала об этом так:
«И никто почему-то не бросал шляпы в воздух, не радовался тому, что открыли ещё одну художницу, способную сравниться с Хальсом в его зените славы».
Вместо радости шли споры об убытках, пересчёт компенсаций и попытки как можно быстрее закрыть неловкую тему.
Апофеозом всей этой истории стала цитата, которую в 1964 году опубликовал искусствовед Джеймс Лейвер. Он написал буквально следующее:
«Некоторые художницы пытались подражать Францу Хальсу, но были просто не в состоянии повторить энергичные мазки мастера. Достаточно взглянуть на работу такой художницы, как Юдит Лейстер, чтобы осознать всю слабость женской руки».
Джеймс Лейвер написал это об авторе картины, которую лучшие искусствоведы принимали за одну из лучших работ Хальса. Картины, которую сам Хальс – а он был современником Лейстер и прекрасно её знал – по всей видимости, тоже не считал зазорным иметь в своей орбите.
Зато благодаря этому весьма некрасивому препирательству арт-барыг Юдит Лейстер вернулась в кагорту заслуженных художников и картины ее были восстановлены в законных правах: подписи вернулись, да и стоимость их постепенно стала соответствующая.