Издание «Миллиард.Татар» исследует обстоятельств гибели Мусы Джалиля. Публикуемые сегодня архивные материалы и записки (статья «Последние дни»), полученные татарским писателем и литературоведом Рафаэлем Мустафиным за авторством итальянского военнопленного, найденные спустя десятилетия, проливают свет на то, как встретили свои последние дни татарский герой-поэт и его соратники в нацистских застенках.
Муса Джалиль: советский поэт-татарин, принадлежащий миру исламской культуры
ПАМЯТЬ СВЯЩЕННИКОВ
После войны в Берлине была издана книга бывшего священника тюрьмы Плетцензее Гарольда Пельхау «Последние часы», в которой рассказывалось о казнях и последних минутах многих борцов против фашизма. Известный публицист и переводчик ГДР, исследователь жизненного и творческого пути Джалиля Небенцаль написал Пельхау, не помнит ли он таких не совсем обычных заключенных, как двенадцать татар во главе с поэтом Мусой Джалилем. Пельхау, к сожалению, не помнил таких узников. Но он переслал письмо Небенцаля бывшим священникам гитлеровских тюрем. На это письмо откликнулся бывший священник тюрьмы Шпандау Георгий Юрытко, проживавший в Западном Берлине.
Он писал, что хорошо помнит узников-татар, сидевших летом 1944 года в тюрьме Шпандау. Все они, по его словам, были казнены. Точной даты казни патер Юрытко не помнил, но полагал, что она произошла осенью того же года.
«Я помню еще поэта Мусу Джалиля, — писал он.— Я посещал его как католический священник, приносил ему для чтения книги Гете и научился ценить его как спокойного благородного человека. Его товарищи по заключению в военной тюрьме Шпандау очень уважали его. Он сидел в камере с одним инженером, имени которого я не помню (речь идет об одном из друзей Джалиля — Фуате Булатове.— Р. М.). Как рассказывал мне Джалиль, он был приговорен к смертной казни за то, что печатал и распространял воззвания, в которых призывал своих земляков не сражаться против русских солдат».
На вопрос, где и как состоялась казнь, Юрытко ответил, что не может положиться на свою память. По его мнению, всех татар расстреляли. Обычно расстрелы узников совершались в Зеебургском тире, в нескольких километрах юго-западнее Шпандау.
ВСТРЕЧА В ГАТОВЕ
В 1958 году в Германию ездил татарский писатель Шайхи Маннур, собиравший материал для своего романа о Джалиле. Узнав от Небенцаля еще об одном очевидце последних дней поэта, Маннур посетил Юрытко в Гатове (район Западного Берлина) и беседовал с ним. Священник так отозвался о поэте: «Умный, приветливый, воспитанный, высокообразованный и, несмотря на ожидание близкой смерти, державший себя очень спокойно, он оставил у меня чрезвычайно хорошее впечатление».
Правда, Юрытко не смог добавить ничего нового к уже сообщенным им ранее сведениям кроме того, что он приносил поэту незадолго до казни «Фауста» Гете на немецком языке из своей личной библиотеки. Шайхи Маннур попросил разрешения взглянуть на эту книгу, но, к сожалению, она не сохранилась.
СЛЕД В «БОЖЕСТВЕННОЙ КОМЕДИИ»
Из дальнейшей беседы выяснилось, что в одной камере с Джалилем и Булатовым сидел какой-то итальянец, также приговоренный к смертной казни, но впоследствии помилованный. Имени его Юрытко не помнил, но, после долгих расспросов, в конце концов, припомнил, что давал итальянцу читать «Божественную комедию» Данте на итальянском языке. Книга эта, к счастью, у священника сохранилась. И вот на одной из чистых страничек Маннур обнаружил полустершуюся карандашную запись на итальянском языке, о которой до этого не подозревал и сам священник. Ее оставил тридцатисемилетний итальянский военнопленный Рениеро Ланфредини, родом из Мантуи. Здесь же был адрес его родных в Италии.
С разрешения священника Шайхи Маннур взял эту страничку с собой. В тот же день Небенцаль написал письмо в Италию. И хотя Ланфредини за эти годы успел восемь раз сменить место жительства, итальянская почта в конце концов разыскала его и вручила письмо.
ДАТА УСТАНОВЛЕНА
Выяснилось, что Ланфредини жив, работает клерком в небольшой конторе города Кремона (Северная Италия), хорошо помнит времена своего заключения и соседа по камере — Мусу Джалиля. Оказывается, сразу после выхода из тюрьмы Ланфредини на основе своих впечатлений написал книгу «Дневник моего заключения», собирался издать ее, но не смог, «так как в Италии это стоило бы больших денег». Опираясь на эти свои записки, он ответил на все поставленные Небенцалем вопросы и точно назвал дату казни Джалиля — 25 августа 1944 года.
Желая проверить точность этой даты, Леон Небенцаль сделал еще один запрос в управление тюрьмы Плетцензее. На этот раз круг поисков сужался, так как дата казни была известна. Через некоторое время он получил по почте копию карточки о казни одного из подпольщиков — Ахмета Симаева. Он, как значилось в карточке, был доставлен в тюрьму Плетцензее в 8 часов утра 25 августа 1944 года и в тот же день казнен. Через несколько лет в тех же архивах была найдена еще одна карточка — о казни сподвижника Мусы — Тарифа Шабаева, погибшего тогда же. Так еще раз подтвердилась достоверность свидетельства Рениеро Ланфредини.
ГОЛОС ИЗ КРЕМОНЫ
Летом 1965 года по приглашению Союза писателей Татарии Небенцаль приехал в Казань. Он привез с собой в дар татарским писателям ценнейшие документы: письма Андре Тиммерманса, копии запросов в берлинские тюрьмы и ответы на них, фотокопии карточек о казни, письма и адреса Георгия Юрытко, Рениеро Ланфредини и другие документы.
Вместе с Гази Кашшафом мы решили еще раз написать Ланфредини, попросив его рассказать подробнее о последних днях Джалиля. Завязалась переписка.
Благодаря своим записям, сделанным сразу же по выходе из тюрьмы, Ланфредини помнил многие детали гораздо лучше патера Юрытко, который, очевидно, уже успел привыкнуть к ежедневным казням, и они не оставляли такого сильного впечатления в его сознании.
«Падре Юрытко навещал меня в камере № 53 два-три раза в неделю,— пишет Ланфредини,— и всегда приветливо разговаривал с Мусой Джалилем и его товарищами. И я не понимаю, почему он не помнит дату их смерти — 25 августа 1944 года, ведь он сам в этот же день пришел ко мне с известием об их смерти. Падре Юрытко должен был навестить и немецкого офицера-католика, повешенного в то же время, когда были казнены татары — об этом мне сказал тогда сам падре Юрытко».
Кстати, об этом военнослужащем. Нам уже приходилось слышать от бывших военнопленных, что вместе с группой Джалиля и, очевидно, по тому же делу был осужден какой-то немецкий унтер-офицер. Свидетельство Ланфредини подтверждает это. Вот почему в группе джалильцев было двенадцать человек, хотя из России, как писал Симаев, их было одиннадцать.
«ГЕРМАНИЯ СОКРАТИЛА МОЮ ЖИЗНЬ»
Союз писателей Татарии пригласил Ланфредини посетить Советский Союз, побывать в Москве и Казани. Но Ланфредини, поблагодарив за приглашение, отказался.
«В 1963 году я перенес жестокий инфаркт,— писал он,— и с тех пор все время нахожусь под наблюдением врачей... Эта Германия сократила мою жизнь на пятнадцать лет...»
В 1967 году Ланфредини свалил второй инфаркт, и последние свои письма он уже не мог писать сам, диктовал товарищам по больничной палате. Несмотря на болезнь, Ланфредини не оставил без ответа ни одно из моих писем, аккуратно и обстоятельно отвечал на все вопросы, а таких вопросов было довольно много. Он писал, что считает своим долгом восстановить правдивую картину последних дней поэта:
«Я всегда буду помнить поэта Мусу Джалиля, так как он был моим другом, другом в самом тяжелом несчастье».
По просьбе Ланфредини я послал ему краткую биографию Джалиля в переводе на итальянский и фотоальбом о его жизни и творчестве. Наш итальянский друг был приятно удивлен, узнав, какой любовью пользуется имя Джалиля в нашей стране:
«Я всегда считал его большим поэтом, но не столь крупным и известным, что даже один из крупнейших театров Казани носит его имя».
На фотографиях он сразу узнал Джалиля и Булатова, с которыми он сидел в одной камере... Узнал он и других узников-татар, но имен большинства из них он уже не помнил.
«ТЮРЕМНЫЕ ЗАПИСКИ» ЛАНФРЕДИНИ
Наша переписка продолжалась около года. И наконец в августе 1967 года почта доставила большой белый конверт с яркими итальянскими марками. Нетерпеливо надорвав его, я достал толстую пачку тоненьких полупрозрачных листков папиросной бумаги, густо забитых убористым, без интервалов машинописным текстом.
С бьющимся сердцем, еще не смея верить своей догадке, я побежал в Казанскую консерваторию к преподавательнице Альбине Абдулловне Лейно, знающей итальянский язык. Мельком просмотрев содержимое конверта, она подтвердила: да, это те самые тюремные записки Ланфредини, которых мы ждали.
«23 мая 1944 года я был приговорен немецким судом к смерти.
5 июня 1944 года меня перевели из Тегельской тюрьмы вместе с другими заключенными немцами, также осужденными на смерть, в тюрьму Шпандау. Нас везли в закрытом грузовике. Прибыли туда в 10 часов утра. Я впервые увидел пресловутую тюрьму Шпандау, которая показалась мне хищной черной птицей, мрачной, пугающей... Я вошел в первый двор, потом в другой, затем был введен в первый коридор на первом этаже. Прошел через дверь и железную решетку. Там было множество дверей, одна рядом с другой, на которых были карточки с красной каймой, где были написаны имена приговоренных к смерти.
Я ждал, пока были распределены по камерам остальные мои товарищи, потом наступила моя очередь. Мне приказали взять свои вещи, открыли одну из камер и заперли меня в ней. Это была камера поэта Мусы Джалиля и Булатова. Мы познакомились. Они отнеслись ко мне очень сердечно. Поэт был очень худой, но вид имел здоровый и бодрый, глаза его были живые и умные. На глаза ему все время падала прядь волос. На нем был костюм каштанового цвета. Булатов был приземистым и очень коренастым человеком с хорошим здоровьем. Он носил мундир немецкого солдата. Поэт и Булатов были очень внимательны ко мне, даже приготовили мне постель, которая состояла из соломенного тюфячка, лежащего на полу. Добыли они мне также миску (или, скорее, котелок или бачок для еды) и ложку.
«ПОЭТ НАЗЫВАЛ СЕБЯ АХМЕТОМ, НО БУЛАТОВ МНЕ СКАЗАЛ ЕГО НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ»
Муса не состоял на военной службе в легионе «Идель-Урал» и ходил в штатском. Некоторые его товарищи были арестованы в легионе, поэтому на них были немецкие мундиры.
Для меня этот день был очень неспокойным. Меня то и дело вызывали из камеры и водили то туда, то сюда (в разные официальные учреждения) для выполнения различных формальностей. Последнее место, куда меня водили, был склад, где я сдал свои лохмотья. Наконец, я вернулся в камеру. Поэт называл себя Ахметом, но Булатов мне сказал его настоящее имя и сообщил мне также, что он был крупным поэтом. Булатов очень уважал поэта.
Это обстоятельство вначале смутило нас. Уж не путает ли Ланфредини Джалиля с журналистом Ахметом Симаевым? Но нет, на карточке Ланфредини сразу узнал и Джалиля и Симаева. Скорее всего, Муса при встрече стал говорить о своих друзьях, а Ланфредини из-за плохого знания языка неправильно его понял. Ланфредини разъяснил, что они с Мусой говорили по-немецки, а он плохо знал немецкий.
РАСПОРЯДОК СМЕРТНИКОВ
Вот распорядок дня в Шпандау: подъем в 6 часов. Затем личный туалет и уборка помещения. В 6.30 — кофе, если можно так назвать то, что мы пили; в 7.30 спрашивали, нет ли больных в камере (чтобы вызвать врача); в 9 часов партиями по 12 человек нас выводили на прогулку во двор тюрьмы. Мы всегда были с татарами, так как наши камеры были соседними, и вместе мы всегда образовывали группу в 12 человек. Было строжайше запрещено разговаривать между собой, но иногда украдкой все же удавалось. Поэт говорил со своими товарищами-татарами на совершенно незнакомом мне языке. После прогулки возвращались в камеру. Поэт обменивался с друзьями какими-то записками; читал их и объяснял Булатову на том же непонятном мне языке. Потом эти листочки уничтожались. В 11 часов — раздача рациона: суп и 5 картофелин. В 13 часов — раздача почты . Затем отдых. Время от времени слышны были крики, шум из коридора, разговоры, но никогда ничего не было известно в этой тюрьме. Наш коридор постоянно, днем и ночью, охранялся. В 16 часов — ужин: пластиночка хлеба с капелькой джема и кусочком маргарина. В 18 часов приходили надзиратели. Нас, смертников, заставляли раздеться и выносили всю одежду в коридор. Потом нам надевали на руки кандалы, и так мы должны были спать. Утром кандалы снимали и приносили одежду. Так было каждый день. В 20 часов гасили свет, и потом — тишина. Слышно было, как ходили по коридору надзиратели, которые время от времени заглядывали в камеру через «глазок». Среди ночи вдруг зажигался свет, чтобы видеть, чем мы занимаемся. За смертниками тщательно следили. Охранники, за исключением некоторых, очень жестоких и злых, были неплохие, и, главным образом, инвалиды войны: у кого не было глаза, у кого руки, потерянных на фронте.
«ПРАВО СВОБОДНОЙ ПЕРЕПИСКИ НЕ РАСПРОСТРАНЯЛОСЬ НА СОВЕТСКИХ ПОДДАННЫХ»
В одном из писем Ланфредини пояснил: «Те, кто был приговорен к смерти, имели кое-какие привилегии: мы могли читать местные газеты, книги... могли писать и получать письма и посылки из дома или Красного Креста. Я, однако, никогда ничего не получал». В другом письме он сообщил, что Муса Джалиль покупал иногда в тюремной лавочке немецкие газеты, читал их и пересказывал ему содержание. По-видимому, право свободной переписки не распространялось на советских подданных, так как патер Юрытко рассказал, что по просьбе поэта он вынес на волю и отослал одно или два его письма.
Я, католик, вызвал католического священника тюрьмы падре Юрытко, чтобы он поддержал меня духовно. Падре явился почти сразу же. И в дальнейшем он приходил ко мне по два или три раза в неделю. Он часто подолгу разговаривал с поэтом.
Джалиль и Булатов были мусульманами и вечерами молились часто по-своему*. Мусульманских священников в тюрьме не было.
Моя вера в бога мне очень помогла в те тяжелые дни. Она заставила меня видеть во всех людях братьев.
ДНИ НАДЕЖДЫ И СТРАХА
Думаю, что эти детали для Вас интересны. Я, со своей стороны, рад хоть чем-то помочь Вам. Я попытаюсь рассказать Вам обо всем с мельчайшими подробностями (каких нет даже в моем «Дневнике»). Только я один знаю, что произошло с татарами, так как только я один был рядом с ними в их последние дни.
Что же происходило в тюрьме Шпандау? В понедельник не было ничего нового, кроме прибытия и отбытия заключенных. Заключенных переводили или в другие тюрьмы (тех, у кого уже закончился процесс), или в концлагеря.
Во вторник было то же, что в понедельник.
Иногда в 9 часов приходили штатские, на мой взгляд, служащие с фабрик. Они приносили нам бумагу, из которой мы делали разные пакеты (которые служили для упаковки мармелада). Поэт работал охотно и тщательно. Булатов — не так.
Самыми скверными днями недели были среда, пятница, суббота, посвященные казням приговоренных к смерти.
В 5 часов утра появлялись солдаты, не прикрепленные к охране в тюрьме, с оружием в руках, не очень любезные... Открывались двери в камеру, назывались имена осужденных, им объявлялось, что генерал Фромм отказал им в помиловании, то есть смертная казнь утверждена. Число осужденных на смерть варьировалось от 5-6 до 9 . Каждое утро мы ожидали, что откроется дверь нашей камеры и назовут наши имена. В 5.30 мы слышали, как приговоренные шли по коридору на смерть. Иногда они волновались, кричали, не всегда все было спокойно, они призывали бога, маму, жену, детей. Все это с таким огромным отчаянием, что, казалось, могут растрогаться камни. Иногда слышался голос падре Юрытко, который ободрял осужденных. Когда мы потом оказывались на прогулке, мы узнавали о тех, кто был сегодня казнен... Нередко среди них были и те, кто накануне был с нами на прогулке. Наши дела рассматривал генерал Фромм. После 20 июля 1944 года место Фромма занял Гимлер , который и приговорил татар к смерти, отказал им в помиловании.
В одном из своих писем Ланфредини рассказал об этом более подробно: «Охранник входил с листом, на котором были фамилия и имя осужденного, и громко произносил: "Все кончено для тебя; твоя смертная казнь утверждена". Осужденный прощался с товарищами и выходил в коридор, где его ожидали другие идущие на смерть».
Генерал-полковник Фромм был одним из участников подготовки покушения на Гитлера. Но в последнюю минуту он заявил о своей преданности фюреру и арестовал заговорщиков. Тем не менее Гитлер сместил его, заменив Гиммлером.
«ОНИ УМЕРЛИ С УЛЫБКОЙ»
Расскажу о нашей жизни в камере, об отношениях между мной, Джалилем и Булатовым.
Я подробно рассказал им мою историю. Поэт сказал, что дело очень серьезное , но можно надеяться на помилование и замену наказания. Помилование солдату Бадольо... Это казалось мне абсолютно невозможным.
Р. Ланфредини был приговорен к смертной казни за те, что осуждал фашистский режим и в одной из записок, попавших в руки гестапо, непочтительно отозвался о фюрере.
Когда поэт выходил из камеры (в баню или к врачу), Булатов рассказывал мне, что он был крупным писателем. Он был всегда очень добр со всеми. Терпелив, никогда не было вспышки раздражения или гнева, он всегда держался с большим достоинством, даже с надзирателями тюрьмы . Поэт рассказывал мне историю своего ареста и приговора вместе с другими татарами. Но сейчас, через 20 лет, я уже не помню подробностей.
В письмах Ланфредини сообщил еще некоторые подробности тюремных будней: «По воскресеньям в полдень Джалиля по его просьбе переводили в соседнюю камеру к друзьям-татарам, где он оставался около часа. Возвращался счастливый и оживленно говорил о чем-то с Булатовым. Меня в воскресные дни всегда приглашали или итальянские друзья из соседних камер, или соседи-татары (посредством тюремной азбуки по водопроводной трубе). По их просьбе я им пел песни моей родины, немного развлекая товарищей. В конце я всегда пел стих из священного писания...».
Поэт мне рассказывал, что вначале он жил в Берлине или в каком-то другом городе Германии... Чем он занимался там, я не помню. Знаю, что он пользовался относительной свободой. Вместе с другими он говорил немцам, что больше нет смысла сражаться, так как война все равно ими проиграна. Они были преданы одним из своих и были арестованы. До процесса находились в разных тюрьмах Германии. С ними очень плохо, жестоко обращались немцы. Он мне показывал на теле многие следы от побоев и пыток. Если я правильно понял, процесс над всеми татарами происходил в Дрездене, и там они были приговорены к смерти. После процесса, пройдя через многие тюрьмы Германии, они попали в Шпандау. Их параграф обвинения — пропаганда против Германии и фюрера. Когда я прибыл в Шпандау, татары уже около года находились там . Булатов и поэт уже верили в помилование, так как прошло много времени с момента приговора, а это позволяло надеяться на помилование. В моменты уныния, упадка поэт что-то много писал . Но что писал? Мы не знали. Он перечитывал написанное и потом уничтожал все. Иногда он много и сосредоточенно думал. О чем? Слышались только восклицания: «Боже мой!» Иногда говорил, что и у немцев будет скверный конец. Он мне объяснял, как устроено русское правительство, его структуру, рассказывал о двух палатах в парламенте. Говорил о том, что главы русского правительства никогда бы не отказали в просьбе о помиловании. Виновных бы, конечно, наказали (отправили в Сибирь на работы), но сохранили бы им жизнь. Часто он говорил о своей Родине, о том, что, если он умрет, его должна помнить Родина. Поэт рассказывал о своей семье, родных — простых людях — о своей жене и дочери, своей матери. Когда он говорил о них, глаза его были полны слез. Мы ему доверили распределение картофелин, и он всегда пытался самые крупные дать мне или Булатову. Еженедельно нам давали по семь сигарет (их выдавали только приговоренным к смерти). Я их отдавал поэту или Булатову, так как сам я не курил. Каждую пятницу нам приносили белье для смены. Но об этом я не хочу даже говорить. Это было настоящее свинство. Баня, медицинские осмотры, смена белья — все это было только формальностью. И конечно, делалось это далеко не регулярно. Приходили к нам в камеру, заставляли раздеться донага и все наши вещи тщательно просматривали. Иногда приходили с обыском солдаты СС. Горе тому, у кого находили недозволенное...
«БУЛАТОВ ГОВОРИЛ МАЛО, НО БЫЛ БОЛЬШИМ ОПТИМИСТОМ»
Видимо, Ланфредини неправильно понял Джалиля. Джалиль и его товарищи до встречи с итальянцем провели в тюрьмах всего около года. А в Шпандау они могли содержаться до этого самое большее два месяца, так как, судя по записи на стене Дрезденской тюрьмы, 24 марта 1944 года они были еще в Дрездене.
В письме Ланфредини разъяснил, что Муса писал не только в минуты уныния, а постоянно, ежедневно.
Известно, что Муса Джалиль никогда не курил. На мой дополнительный вопрос, курил ли поэт в свои последние дни в тюрьме, Ланфредини ответил: нет, не курил. Он брал сигареты для друзей из соседних камер.
«Нередко мы коротали время, читая имена и даты осужденных на смерть до нас. Стены в камере были исписаны этими именами людей разных национальностей. Булатов говорил мало, но был большим оптимистом. Я, конечно, говорил больше всех. Когда являлся падре Юрытко, он всегда спрашивал у поэта, как итальянец себя чувствует. Поэт отвечал: он хороший товарищ. Юрытко подолгу разговаривал с поэтом, рассказывал новости, говорил, кого казнили на этой неделе. Он передавал записки поэта в другие камеры (к татарам) и приносил ему ответ на следующий день. Он же приносил нам чистую бумагу, хлеб, зубные щетки, зубную пасту. Падре Юрытко был добр со всеми.
Поэт высказал желание изучить итальянский. Мы занимались с ним каждый день. Он быстро запоминал, повторял фразы. Вечером и утром он приветствовал меня по-итальянски. 20 июля 1944 года, в день покушения на Гитлера, мы узнали о происшедшем от охранников тюрьмы. В сердце у нас поселилась великая надежда... Но вот узнали о результате и снова упали духом . Если бы фюрер умер, поэт был бы жив. Наши дела передали в руки Гиммлера, он их быстро перерешил... В день стали казнить по 17 человек. Он же подписал приказ о казни татар.
В письмах своих Ланфредини писал, что поэт постоянно был бодр и жизнерадостен, старался поддержать духовно и подбодрить своего итальянского друга. «Но бывали и у него минуты уныния. Так случилось, например, когда мы узнали о неудаче покушения на Гитлера».
У нас всегда было очень чисто. Нас даже хвалили тюремные надзиратели. Мы относились друг к другу как братья и с большим уважением. Так же ко мне относились и другие татары. Видимо, поэт им говорил обо мне. Мы приветствовали друг друга их обычным «салям» .
Салям — татарское приветствие. Интересно, что Ланфредини запомнил и воспроизвел это слово по-татарски.
ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕВОД
...Дни в тюрьме Шпандау были очень однообразными. С поэтом и Булатовым мы часто разговаривали о возможном возвращении на родину, об окончании войны. В таких случаях поэт бывал печальным и задумчивым: вероятно, он предвидел, что никогда больше не увидит свою родину. 15 августа 1944 года днем к нам в камеру пришел надзиратель и перевел меня в другую камеру. Поэт и Булатов были очень удивлены, но с немцами не дискутируют. Меня перевели в камеру недалеко от прежней. Окно выходило во двор. Я видел, как поэт делал гимнастику. На прогулке я снова был с поэтом и Булатовым. Меня поместили в камеру с друзьями-татарами, их звали: Абдулла, Батталов, Симаев . Я знал их и раньше, так как мы вместе находились на прогулках. Все трое были в немецкой военной форме, относились ко мне очень сердечно, но лучше мне было с поэтом и Булатовым. Из окна в удобные моменты я вызывал поэта. Пришел день 25 августа 1944 года, когда в 8 часов утра камера открылась и случилось то, о чем я писал в одном из своих писем».
Эти трое — Абдулла Алиш, Абдулла Батталов и Ахмет Симаев. Ланфредини узнал их по фотографиям.
В письме, полученном раньше, Ланфредини писал:
«Вошли два тюремных охранника со списком в руках, вызвали по именам троих татар и приказали быстро одеться. Те спросили о причине, но конвоиры ответили, что ничего не знают. Но татары сразу поняли, что пришел их час. Немного спустя снова вошли охранники и приказали оставить все и выйти из камеры. Один из татар взял с собой маленькую фотографию. Прежде чем уйти, мы обнялись, как друзья, которые знают, что больше никогда не увидятся. Все остальные татары уже вышли из камер и находились в коридоре, возбужденно разговаривая между собой. Я подошел к двери, и мы поздоровались с Джалилем его обычным «салям». Немного спустя все они направились к выходу из коридора. В камеру снова вошли охранники и забрали их вещи (бумагу для писем, трубки и туалетные принадлежности). Через час пришли другие охранники и переписали остальные вещи татар, включая миски, ложки, одеяла и так далее, и заставили меня подписать этот листок. Все это происходило тогда, когда друзья шли на смерть.
В этот же день ко мне в камеру пришел падре Георгий Юрытко и сообщил, что в 10 часов утра все татары были повешены, и что они умерли с улыбкой. С ними был казнен и один немецкий унтер-офицер.
Как показали найденные впоследствии документы, Джалиль и его товарищи были казнены на гильотине 25 августа 1944 года с 12 час. 06 мин. до 12 час. 36 мин.
Только я, я один был рядом с поэтом и с татарами. Со мной доверительно разговаривал поэт. Я видел, как они ушли из камеры на смерть. Они были очень спокойны. Я бережно храню о них самые дорогие воспоминания.
Прочитав биографию и альбом Джалиля, Ланфредини спросил, почему приведены фамилии только девяти человек. Я разъяснил, что имена троих казненных не установлены. Ланфредини счел своим долгом еще раз подтвердить: «Казненных татар (25 августа 1944 г.) было двенадцать человек, а не девять. Кроме Джалиля, среди инженеров и журналистов были еще трое в немецкой военной форме, но их имена я не помню. Знаю только, что все они были повешены за пропаганду против нацистского режима». Позднее в архиве штандесамта (учреждения типа загса) округа Шарлоттенбург было обнаружено только 11 карточек. Может быть, двенадцатым был тот самый немецкий военный? К сожалению, выяснить это сейчас трудно.
Уважаемые господа писатели, не забывайте никогда слов падре Юрытко: «Татары умерли с улыбкой».
Я пытался быть очень точным и правдивым в описании. Я не писатель. Вы простите мне литературную форму изложения. Не думал я, что через 23 года смогу быть вам полезным. Если нужно что-либо, напишите мне, я постараюсь сделать все как можно лучше.
Сердечный привет синьоре Джалиль и его дочери.
Всего доброго вам, господа.
Ланфредини».
СУДЬБА СВИДЕТЕЛЯ
В день казни Джалиля, 25 августа 1944 года, Ланфредини написал в Итальянское посольство просьбу о помиловании. Посольство поддержало его просьбу и направило Гиммлеру, утвердившему приговор, соответствующее ходатайство.
Патер Юрытко рассказал, что он тоже со своей стороны хлопотал о помиловании Ланфредини, так как тот был очень набожным человеком, правоверным католиком. В результате этих ходатайств смертная казнь была заменена 15-летним тюремным заключением. Но дни фашистской Германии к этому времени были уже сочтены.
В мае 1945 года Ланфредини был освобожден наступающими частями Советской Армии. По его словам, с ним дружески разговаривал какой-то советский полковник, и они вместе выпили на радостях по чарке русской водки. Здоровье Ланфредини было сильно подорвано, и его поместили в госпиталь, где были русские врачи и обслуживающий персонал — «все очень добрые и знающие свое дело люди», как пишет Ланфредини. Немного подлечившись, 10 июня 1945 года Ланфредини вернулся в Италию. «Я сохраняю к русским большую признательность и благодарность,— пишет он,— так как для меня все люди на земле — братья».
СТИХИ НА ПОЛЯХ КНИГ
Наша переписка продолжалась и после получения «Записок». Меня больше всего интересовал вопрос о стихах Джалиля. До нас не дошло ни одного его стихотворения, написанного после 1 января 1944 года. А ведь почти за восемь месяцев Муса мог написать немало…
Со временем Ланфредини вспомнил одну чрезвычайно важную подробность:
«Когда я находился в камере с Джалилем, дирекция тюрьмы выдавала нам через каждые 15 дней книги для чтения. Мне давали обычно иллюстрированные издания, так как я почти не знал немецкого. Поэт же, наоборот, читал толстые книги, так как читал и говорил по-немецки очень хорошо. И в этих книгах, если он находил чистый листок, или страницу, или хотя бы половину страницы, он что-то писал. Нашли ли вы хоть что-нибудь из написанного им там? В библиотеке тюрьмы?»
Выходит, в тюрьме Шпандау была библиотека и Джалиль оставлял какие-то записки на полях книг? На мой дополнительный вопрос Ланфредини ответил:
«Я не знаю, была ли библиотека в Шпандау, но помню, что каждые пятнадцать дней приходили немецкие солдаты (из тюремной охраны) и приносили нам книги, забирая те, которые приносили раньше. То же происходило и в тюрьме Тегель (Берлин). Следовательно, каждая тюрьма должна была иметь библиотеку».
Я написал письмо Юрытко, где попросил его разъяснить этот вопрос. Он ответил, что библиотеки в тюрьме не было и он по просьбе заключенных приносил им свои личные книги. Так, по его словам, он принес двум русским, соседям Ланфредини, около тридцати книг из своей личной библиотеки. Эти книги оставались в тюрьме и после казни поэта. Об их судьбе Юрытко пишет:
«После вступления в Берлин русских в апреле 1945 года я отправился в тюрьму Берлин-Шпандау, чтобы забрать свои книги. Гражданские караульные, фамилии и адреса которых мне, к сожалению, неизвестны, ответили мне, что они сожгли все книги. Соответствовало ли это действительности, я не смог узнать. Возможно, справку об этом могло бы дать управление тюрьмы Берлин-Шпандау по Вильгельмштрассе 21. Больше, к сожалению, я ничего сообщить не могу, т. к. остальное вне моей компетенции».
Написав письмо по указанному адресу, я выяснил, что в настоящее время в тюрьме Шпандау библиотеки нет и никаких книг не сохранилось.
ПОСЛЕДНИЕ СТРОКИ
Был ли у Джалиля блокнот? Остались ли после него какие-то бумаги?
На эти вопросы Ланфредини ответил так:
«Поэт писал на кусочках чистой бумаги, которую находил в книге. (Он говорил, что и обо мне что-то писал.) Но у него не было никакой записной книжки, так как почти каждый день в камере устраивался обыск, и у нас, осужденных на смерть, он был особенно строгим. Сурово наказывался тот, у кого находили что-нибудь написанное. Знаю, что Джалиль писал много, но потом сам рвал написанное на мелкие клочки и бросал в сток унитаза в камере...»
Потрясающая деталь: писать, а затем опускать все написанное в сток унитаза... Почему же Джалиль не попытался оставить свои стихи хотя бы тому же Ланфредини? Причина та же — повальные обыски. «Он давал мне свой адрес, но он был отобран у меня во время одного из обысков, которые немцы устраивали по три-четыре раза в неделю», — писал Ланфредини.
Вот почему он не мог сообщить на родину о судьбе поэта.
В конце 1967 года состояние здоровья Ланфредини резко ухудшилось и он перестал отвечать на мои письма. Вскоре из Кремоны пришло сообщение, что 12 декабря 1967 года Рениеро Ланфредини скончался от инфаркта. Не стало единственного свидетеля последних дней поэта, искреннего друга нашей литературы, простого, открытого и душевного человека.
*Ремарка Р. Мустафина: «Всю жизнь Джалиль был убежденным атеистом, не раз выступал против религиозного дурмана. Изменил ли он своим убеждениям накануне смерти? Ни свидетельство Тиммерманса, ни рассказы других узников не дают для этого никаких оснований. В Моабитских тетрадях — этой поэтической исповеди Джалиля — также нет ни малейшего намека на религиозные чувства. Вероятно, Джалиль с Булатовым либо читали стихи, либо пели вдвоем татарские песни. Чтобы не придирались надзиратели, они могли даже сказать, что совершают молитву. Глубоко религиозный Ланфредини также, видимо, был удовлетворен таким ответом».
Даже при прочтении комментария писателя Р. Мустафин видно, что он направлен на то, чтобы обосновать присутствие во воспоминаниях итальянца о принадлежности татар-джалилецев к мусульманам и обращении в последние моменты жизни к Аллаху.
Воспоминания о Мусе Джалиле// Джалиль Муса. Красная ромашка. –
Казань: Татарское книжное издательство, 1981
Источник: molodguard.ru
Подробнее: https://milliard.tatar/news/italyanec-lanfredini-musa-dzalil-i-bulatov-byli-musulmanami-i-vecerami-v-kamere-smertnikov-molilis-casto-po-svoemu-9905