Тамара Петровна стояла на лестничной клетке, сжимая в руках авоську с остывающими пирожками. В груди у неё клокотала смесь из чувства вины, материнской любви и осознания того, что она собственными руками разрушила счастье единственного сына, а теперь пожинает плоды.
— Валя! — голос её дрогнул, когда дверь наконец приоткрылась. На пороге стояла бывшая невестка, всё такая же статная, только взгляд стал холоднее январского ветра. — Я это... поговорить пришла.
Валя молча смерила свекровь взглядом с головы до ног, задержавшись на авоське. Пауза затянулась так надолго, что Тамаре Петровне показалось, будто лифт между этажами застрял навечно.
— Ну проходи, раз пришла, — наконец процедила Валя, отступая в сторону. Это была не капитуляция, а скорее уступка любопытству.
На кухне, за чашкой чая с тем самым пирожком (с капустой, как любил «её» Серёжка), состоялся разговор.
— Ты ж пойми, дура старая, я ж для него старалась! — начала каяться Тамара Петровна, промокая уголки глаз платочком. — Думала, эта мымра крашеная его в люди выведет, карьеру ему сделает. А что вышло? Он приходит домой — там тишина, как в морге. Цветы эти её искусственные везде стоят, пыли не собирают, но и жизни в них нет. Ест он одни брокколи на пару да грудку индейки. Скукотища!
Она шумно отхлебнула чай.
— А вчера прихожу... Сидит мой соколик над тарелкой овсянки на воде и плачет! Понимаешь? Плачет! Говорит: «Мам, я по Валиным блинам скучаю. У меня душа просит жирного». Вот тут-то меня и проняло. Что ж я наделала-то?
Тамара Петровна подняла на Валентину полные отчаяния глаза.
— Вернись ты к нему, а? Сил моих больше нет смотреть, как он чахнет. Я тебе и мешать не буду, слово даю! Будем как подруги жить. Только верни моему сыночку радость в дом. А то ведь помрёт он с этой своей бизнес-леди от тоски и обезжиренного творога...
Валя слушала этот монолог, подперев щёку кулаком. В глазах её плясали озорные искорки. Она прекрасно знала цену этим слезам и обещаниям дружбы. Но мысль о том, что её Серёжка, её медведь, сидит где-то один и давится овсянкой, отзывалась сладкой болью в сердце.
Она медленно вытерла крошки с губ, выдержала ещё одну драматичную паузу и посмотрела прямо в глаза свекрови.
— Значит, говоришь, плачет над брокколи?
— Воет белугой! — горячо подтвердила та.
— И блинов хочет?
— Жизни хочет! Тебя хочет!
— Ладно, мать, — Валя тяжело вздохнула и встала из-за стола. — Так уж и быть. Уговорила. Помогу твоему горю. Ради тебя, старой дуры, постараюсь. Но учти... условия будут.
Тамара Петровна просияла, готовая подписать любую бумагу, даже кровью.
— Какие хошь! Любые твои условия!
Валя загадочно улыбнулась, доставая из шкафа свой самый красивый фартук.
— Для начала научишь меня готовить эту самую брокколи. Чтоб красиво было. А потом... посмотрим. Может, и загляну вечерком. Посмотрим, узнает ли меня муженёк в новом образе. А то я тут подумала... может, мне блондинкой стать? Или очки надеть для солидности?
Тамара Петровна смотрела на преобразившуюся, похорошевшую от собственной дерзости невестку и понимала, что битва выиграна. Теперь главное — чтобы сын не растерялся от такой наглости.
Валя смотрела в зеркало, примеряя тёмный парик с каре и строгие очки в чёрной оправе. Губы её искривились в хищной улыбке. Она была похожа не на домохозяйку, вернувшуюся к мужу, а на акулу бизнеса перед важной сделкой.
— Значит, говоришь, он там страдает? — спросила она у Тамары Петровны, которая сидела на кухне тише мыши, боясь спугнуть удачу. — Овсянка, брокколи... Бедненький.
Она достала из сумки планшет и открыла какой-то документ.
— Вот что, мама. Я его прощу. Но жить мы будем по моим правилам. И для начала я хочу половину всего, что есть у него и этой его... крашеной мымры. Квартира, машина, счета. Брачный контракт подпишем новый. Мой юрист уже составил. Ознакомься.
Тамара Петровна, ожидавшая услышать про борщи и котлеты, ошалело уставилась на экран планшета. Цифры были астрономические.
— Так это ж... доченька... грабёж среди бела дня! — ахнула свекровь.
— Назовём это компенсацией за моральный ущерб, — ледяным тоном отрезала Валя. — За все те слёзки, которые ты заставила меня пролить. А теперь слушай план. Ты сейчас идёшь домой, звонишь ему и говоришь, что приходила ко мне. Скажи, что я тебя послала. Что я счастлива без него и желаю им того же. Пусть расслабится.
Через неделю, когда Сергей окончательно уверился, что бывшая жена его ненавидит, Валя нанесла удар. Она пришла к нему вечером, одетая как успешная бизнес-леди: строгий брючный костюм, высокие каблуки, тот самый парик. В руках у неё был лишь тонкий кожаный портфель.
Сергей открыл дверь и замер. Перед ним стояла незнакомка. Красивая, чужая и пугающе уверенная в себе.
— Привет, Серёжа, — сказала она голосом его жены, от которого у него когда-то подгибались колени. — Пустишь? Разговор есть. О разделе имущества.
Он впустил её, ничего не понимая. А через час сидел на том самом диване, где раньше они смотрели футбол, и подписывал бумаги, согласно которым половина его активов переходила Валентине. Он был настолько растерян и раздавлен, что даже не сопротивлялся. Когда ручка поставила последнюю точку, Валя медленно сняла очки и парик. Тряхнула своими родными волосами.
— Ну здравствуй, любимый, — промурлыкала она, глядя в его побелевшее лицо. — Как тебе овсянка? Надеюсь, ты успел насладиться ею напоследок. Теперь твоя жизнь станет гораздо интереснее. У нас впереди развод, суды и моё полное финансовое благополучие. Спасибо твоей маме, что дала мне эту идею.
Она встала, поправляя костюм.
— Ах да, чуть не забыла. Пирожки были вкусные. Передавай маме привет.
Валентина вышла из квартиры, оставив Сергея сидеть в оглушительной тишине. На улице она выбросила парик в урну, села в такси и назвала адрес своего нового юриста. Её ждало светлое будущее, оплаченное чужой глупостью.