Вспомнилось, как Машка узнавала мой голос ещё издали, как шла ко мне, мягко кивая головой, и как я гладила её тёплую шею, вдыхая запах сена и лошадиного пота — такой родной, деревенский. В нём было всё: и утро, и работа, и дом.
Почти каждый год у нашей Машки появлялись жеребята. И что интересно — почему-то всё больше жеребчиков, да только рыжих. Говорят, рыжие своенравные, и это правда: не только про людей, но и про лошадей. Эти рыжие малыши ни детей, ни взрослых к себе не подпускали: сразу настораживались, прижимали уши и поворачивались задом — мол, не подходи, ударю. Это у них такая защитная реакция, природная осторожность, будто с первых минут они уже знали: в мире надо держать дистанцию.
Однажды, когда ожеребился очередной рыжий «бес», мой муж твёрдо сказал:
— Всё, этого жеребёнка буду сразу приучать к рукам.
Решил не ждать, пока характер закрепится: пока малыш ещё не обсох, слабенький, еле стоял на своих длинных ногах и тыкался мордочкой в вымя матери, муж подошёл, чтобы погладить. Но рыжий, он и есть рыжий.
Муж заходит домой злой и держится за низ живота. Спрашиваю:
— Что случилось?
А он отвечает, что рыжий его ударил — и так метко, что про любое воспитание можно было сразу забыть. Дальше пошла длинная тирада из трёхэтажного мата, после которой он твёрдо заявил:
— К этому рыжему я больше вообще не подойду.
Вот так и закончилось его «воспитание» — одним точным ударом. А мы потом долго смеялись, хоть мужу тогда было совсем не до смеха.
Но потом Машка ожеребила чёрную девочку со звёздочкой на лбу. Мы думали, что она будет такой же настороженной, как и рыжие братья. Оказалось — совсем наоборот. Нашу Звездочку мы так и прозвали: за ту самую звёздочку. Она была удивительно ласковой и доброй.
Ходила по пятам за девчонками, выпрашивая лакомство, а те вскоре стали ездить на ней даже без узды — хоть она и была ещё совсем небольшой. И при этом такая послушная: будто сама хотела быть рядом, помогать, радовать. В ней не было ни капли той упрямой настороженности, что у рыжих, — только доверие и желание дружить.
Снится мне часто, что я иногда хожу той дорогой, где мы раньше с Машкой ездили. Трава там высокая, тропинка почти затерялась, но мне кажется, будто она всё ещё там, будто вот-вот выйдет из-за поворота, неторопливая, спокойная, с этими своими добрыми глазами.
Я просыпаюсь, а в горле комок. Столько лет прошло, а память о них живая. И вот сейчас, пока вспоминала этих жеребят — и дерзких рыжих, и нежную Звездочку, — на душе вдруг посветлело.
Как же память за всё цепляется: вроде и не думаешь, не вспоминаешь, а она вдруг выхватит какой-то яркий кусочек — и перед глазами снова деревня, тёплый бок лошади, запах сена, смех девчонок… и кажется, что всё это было только вчера.
Может, и правда никуда они не исчезли. Может, в каждом моём сне про деревню Машка идёт рядом, ступая мягко по влажной земле, а впереди уже виднеется наш дом, пахнет хлебом — и всё как раньше. И в этом запахе — вся моя деревня, вся моя юность, всё то, что никуда не уходит, сколько бы лет ни прошло.
Странно, как одно воспоминание тянет за собой другое. Деревня, лошади, тропинка в высокой траве — и запах булочек, который когда-то встречал меня по дороге на работу. Будто всё это — одна длинная дорога, и на каждом её повороте живёт что-то хорошее, что никуда не исчезает.
Главное — иногда останавливаться и вспоминать.
Спасибо что дочитали всем благ.