Всякий знает, что у года нет начала, как и конца. Ранее сентябрь был венцом, когда урожай на равнинах был собран, крестьянам хватало еды, а доходов - помещикам. Но во тáйгах всегда урожай. И осенью, и весной, и летом и зимой – то путина, то репа с капустой, то промыслы. Да и Природа циклична. И где было начало, что было сперва – поди угадай. Начнем и мы с того, что любители слов считают началом – с вопросов.
И моё освоение пространств задало их, не дав ответа.
Нашел квадрат, оставшийся от сруба давней избы. На малом ручье, впадающем во второй приток, едва в 20 километрах от устья. И, соответственно, в ~120 км. от деревни. Напрямую вдвое меньше. Случайно, привлекла скала, думал под ней капкан ставить. Нашел след прошлого, не стал тревожить.
Был наслышан о староверах начала того века. Которые сто лет назад уходили «замирать». Тот квадрат был расположен тайно, под нависшей скалой, в двух шагах от уреза воды. Но, это потому что речка поменяла русло. С размахом метров сто. У малых рек это происходит быстро. Разрез торфа указывал, что тут до того была старица или болото.
Посередь квадрата росла береза, возраста не предельного. Окрест квадрата деревьев не было. Окружали ее не свидетели – ольха, черемуха, рябина.
Постоял над квадратом тем с просторными мыслями – чья была изба, почему тайная, и почто так мала.
Во времена, когда родилась эта изба, промышлять ходили артелями на краткий период белковья, затем на соболевку. Избы были ни к чему – на одном месте артелью долго не поохотишься, нужно несколько просторных изб, а лучше балаганов. Последние быстрее возводятся, и за них не держишься. Почему артелями ходили – белковать удобнее - обязанности по подготовке ночевки и по кострам – разделяются в очередь. А на соболевке еще и тенето тяжелое, одному не потаскать.
Почто таскали тенето – представьте шумную группу охотников и пару-тройку собак, соболь услышит их задолго и скорее уйдет в курум или завал, чем поднимется на дерево. А тут сразу обноси его, привязывай собак, ночуй, вари кашу. В любом случае, оправданно ловить, а не стрелять зверька, чтобы шкурку не портить. Луки с тупыми стрелами к тому времени ушли в прошлое.
Малая же изба показывала или на единичное проживание, и охоту ловушками, либо на религиозные мотивы. Хотя последнее не мешало разрабатывать огороды (религиозным) скрытникам.
/Это я выяснил на ином притоке, иной реки, на который массово отправились скрытники и создали целую сеть поселений, точнее выселок. С разрывом пару-тройку км. И связь с миром они не теряли, держали общую дорогу. Там и выжигали лес в тайных местах, и пойму разрабатывали, и рыбу имáли, и мех брали, помалу золотом промышляли/.
Здесь же и огородик некуда было приладить.
Почему артели не строили избы. При том, что для избы все было в наличии – дерево в тайге, камни в реке. Попробую предположить.
При малой плотности соболя его нужно было не ждать, а искать. Кроме того, промысел был не только побочным, но и не ежегодным, цель его была, при возможном полном самообеспечении с земли - добыть наличных. Налог заплатить, хлеб, железо, да ткани купить. В деньгах это: налогами пол рубля за десятину (более гектара) удобной земли и рубль за зимнюю охоту. Плюс пару рублей на годовые потребности средней семьи (7 человек).
Учитывая, что седой соболь стоил от 5 до 500 рублей, дело было хоть и ненадежным, но выгодным. Почему разброс большой - из-за качества, и потому что 5 руб. платили купцы у кромки леса. А 500 хотели промышленники в губернском городе, на ярманке, полной модниц. Да, 5 рублей это была цена 3-5 кулéй муки (30-50 пудов).
В остальном общины себя обеспечивали всем тем, чего купцам не продашь (кроме рыбы, ее купцы брали, но стоила она копеечку, и в перевозке из диких мест требовала либо устойчивых морозов, либо засолки, соль же была дорогá («купцам же тоже надо жить»)). Самым удобным товаром в перевозке, по объему и по цене была рухлядь. А из нее соболь наилучшим – и места не занимал, и цена оправдывала путь, да хоть до столицы.
Так что, построить себе углы в таком удалении от деревни никто не мог кроме скрытника. Скрывшегося с целью молитв и ожидания конца света. Когда Пасха совпала с Благовещением (7 апреля 1912 года). И в таком неудобном для земледелия и ловли рыбы месте.
С печальными мыслями, пошел дальше. Почему печальными, если конца света не случилось. Свет жив, как жив. Конец света случился частный – для того, кто его подгонял. Всякий получает то, что ждет.
Из противоположных мыслей было то, что избушка могла принадлежать выселенцу, который ушел от налогов, а не в ожидании конца света. То что неказисты выселки – так не у всякого руки и силы есть. Ну а то, что поля нет вблизи, оно могло быть спрятано – лесная стража не спала, искала, что бы еще в казне упорядочить. То что далеко от дров сруб - дрова жилец мог брать сверху, с десятиметровой скалы, много ли нужно дров для каменки. Это сразу меняло дело.
Кроме того, те скрытники, которые ждали, вернулись после. Не дождавшись предсказанного. А те, кто вложили многие труды, в кусок доброй земли, вернулись позже.
Были ли у меня мысли о пустых предсказаниях? О маниях? О неустойчивой психике, в то время как вера должна наоборот, усмирять заблуждения? Новыми, правильными заблуждениями? А как думаете?
Это же 1987 год. Хорошая осень. Начало жизни многих. И начало профессии многих. Даже, не побоюсь, начало страны. Она по-своему начинается для каждого. И здесь, среди скал. Но никак не конец этого света, реки, страны и природы. Что за чушь.
В эти года подгонять жизнь поклонением мертвым было более чем странно. Неживым полагалась только скорбь и память. Немногим – слава.
Но принимать историю, какова она была, в местах, где религия помогала выживать, конечно же, принимали. И заблуждения дедов говорили об их силе. Слабые оставались в местах злачных. Среди нив, которые родят не злак, солόму. Которые едомы. Под гнетом? Какая ерунда… .
Или поверив в конец света, вот так уходили. Ложились и замирали. А не строили крепкие усадьбы с крытыми дворами. Не разрабатывали делянки под рожь, капусту и репу слáдку. Не били соболя искрящего.
(У Морозова был иной взгляд на уход, как явление, он считал, что те, кто ушел в тайгу навсегда, оставляли ресурсы родным, чтобы те стариков зря не кормили. Хотя это сомнительно. Поскольку среди ушедших тогда молодых хватало. И для молитв и от налогов шел крестьянин, и от осуждений - скрытницей числилась молодая девка с дитем, напаример. Но это мы выяснили по отчетам лесных кондукторов, много позже).
Сговоримся, что первопроходством заменяли культ наши деды. Понимали в этом: не бог кормит народ, народ сам кормится. «Если бог не препятствует, этим он дает» - как когда-то сказал мне богобоязненный старовер и бытовой матершинник Прокопий. Когда я ему в разгар поста притащил глухаря. Подкормить старика.
Смущало иное – отчего некоторую часть человечества так тянет к разрушению. Всего окрест. И до сих пор. Простым и тупым желанием господства тут ничего не объяснить. Этот наш нечеловеческий мировой деструктив не связан ли с суицидом? Почти религиозным - смотрим на символы. Или с бессмысленным богатством, по сути анти-религиозным? Как совпадут два антипода - так пошла контора молотить… Ответа на это, кажется, нет и по сей день. Эти болезни хорошо лечить бы.
Показательным было то, как растворилось строение в природе – трухлявый квадрат с кучей камней в углу, уже даже не копченых дымом. Вода смывает следы. Еще через полста лет здесь вряд ли остался бы и намек на след. Современность может ли раствориться в природе? Вряд ли. Пристрастие к камню и пѝсаным свидетельствам не даст этого.
Было желание потревожить скорбное место? Нет. Задался внимательно смотреть окрест, еще следов поискать.
…
В нашем, таежном деле, последнее дело печалиться, рефлектировать и впадать в уныние. Да и какое уныние, если события здесь и сейчас ты делаешь сам.
Займемся же этим.
Спустя две недели я наладил четыре путика на полста километрах. И это были КИЛОметры. С валежником во все стороны. С волнами логов. Крутыми коренными берегами. Захламленными поймами. Луговинами с травами по уши. Еще не легшими под морозами. Под которыми (травами) вода нарыла незаметных нор.
Краткую передышку давали только водоразделы. А еще верховья речек, неожиданно открытые. Но туда я не дотянул путики – сходил из любопытства. Когда капканы кончились.
Под построенными путиками оказались низовья двух «моих» притоков, третий пока оказался не по силам и ресурсам. Почему «моих» – это не согласно перечню кварталов в договоре. Это согласно древнему обычаю – вложил труд в тайгу – пользуешься его плодами. Или эквивалентом. Живем же в человечьем обществе, усложненном традициями и заблуждениями. Хорошо, что не обогащенном хитростью и подлостью. Что в среде природной отсутствует (отсутствовало) напрочь.
В конце гонки по путикам, еле принося по вечерам сырые сапоги на тяжелых ногах, тяжелую суконную одёжу, потому что кухты не избежать, случилась реакция - усталость навалилась. До дрожи в лапах.
Усталость обращается в сомнение? Что труд был зря? Бывает.
Благо в юном возрасте усталость проходит быстро. А с ней и неверие. Затопил печь, пал на нары, ноги на стену выше головы. Пять минут, кружка чая, вторая. И все дела. Ты снова бодр и готов к трудам.
Вслед за рефлексией непременно появляется вера в дела и мысли. Вера в верность пути, а в моем, частном случае – в оправданность усилий.
Похоже, такая Вера и была у тех, кто шел в эти наши места. Новые для них, уже родные для нас. А не вера в догмы, словеса и формулы из книг. И не в «того парня» на кресте. Не в золотую лепоту. Собранную в кучу, именем того парня. Или, напротив, запасенную в частных закромах.
Исход, сдается, это и была цель дедов наших, а догмы – повод. Традиции же – оправдание, а привычка – предлог.
И вела и их и нас всех не старая или новая вера. А вера в реку, тайгу, зиму, весну, лето и осень. Природа поскольку благодарнее остального сущего.
Как бы там ни было, Путики были взведены, проверять их можно было через неделю. А при умеренных снегах через две. Очепы, жерди и скрытая от птиц приманка сделают свое дело. Капканы станут работать долго. Приманка и попавший зверек сбережется от мыша.
Настало время исследовать третий приток. На предмет угодий, на предмет добычи, на предмет души.
А кто душа природы – так собака. Улыбающаяся из своего гнезда. Которая только что отдавала все силы, и готова была отдать еще. Которая знает то, что нам предстоит. Все покажет, все поставит, всему научит.
Кто там, кстати, из служек культов при золоте задумал душу собакам запрещать?