За сорок лет на участке я усвоил: бывают часы, когда счёт идёт на минуты, и от того, успеешь ли ты и не дрогнет ли рука, зависит, будет жить животное или нет. Расскажу про пса, которого принесли мне отравленного, почти бездыханного, а рядом ревела девчушка, для которой этот пёс был лучшим другом. И вот ту ночь мы бились за него втроём — я, девчонкина вера и сам пёс, что цеплялся за жизнь.
«Шарик умирает!»
День клонился к вечеру. И вдруг — топот, крик, в клинику влетает соседская семья: отец на руках несёт собаку, за ним мать, а впереди всех девчушка лет семи, Алёнка, заходится в плаче:
— Дядя Андрей! Шарик! Спасите Шарика! Он умирает!
Кладут пса на стол. Шарик — дворняжка, рыжий с белым, Алёнкин любимец, вместе росли. А сейчас — лежит пластом, бьётся в судорогах, изо рта пена, дышит тяжело, хрипит, глаза закатываются. Худо дело. Спрашиваю наскоро:
— Что случилось? Что ел?
— Во дворе подобрал что-то! — отец задыхается. — Соседи, видать, от крыс отраву раскидали, а он и хвать! Прибежал, и вот… корчится!
Понятно. Отравление, и серьёзное, и время уже упущено — яд действует, пса колотит, нутро горит. В таких случаях каждая минута на счету: чем дольше отрава в нём, тем меньше шансов. А Шарик уже плох — судороги, пена, сознание уходит.
«Может, не мучить?»
Глянул я на пса, на то, как его колотит, и по совести скажу: тяжёлый случай, очень. Не всякого в таком состоянии вытащишь. Мать, видать, по лицу моему прочла, отвела меня в сторонку, шепнула тихо, чтоб Алёнка не слыхала:
— Андрей Петрович, если безнадёжно… может, не мучить его уже? Чтоб не страдал зря…
А Алёнка, хоть и шепнула мать, — почуяла, метнулась к псу, обхватила его ручонками, закрыла собой:
— Нет! Не дам! Шарик, не умирай, миленький! Дядя Андрей, спасите, ну пожалуйста, я вас очень прошу!
И смотрит на меня снизу вверх, сквозь слёзы, с такой отчаянной верой… И решил я: пока пёс дышит, пока сердце бьётся — буду биться и я. Ради этой девчушки, ради её веры. Нельзя сдаваться, когда дитя так за друга держится.
— Не будем хоронить раньше времени, — говорю твёрдо. — Шарик ещё поборется. Алёнка, ты умница, что не отступилась. Беги домой с мамой, поспи, а я тут всё сделаю, что в моих силах. Слово даю — не брошу его.
Увели Алёнку, еле оторвали от пса. А я закатал рукава — началась работа.
Гонка со смертью
Та ночь была долгая и трудная. Первым делом надо было остановить судороги да вывести из пса яд, пока тот его не доконал. Поставил капельницу — промывать кровь, гнать отраву прочь, поддерживать сердце, что от яда колотилось как бешеное. Дал что нужно, чтоб судороги унять, чтоб пса перестало корчить. И сидел над ним, не отходя, всю ночь — слушал сердце, следил за дыханием, поправлял, добавлял лекарства. То полегчает Шарику, дышит ровнее, судороги отпустят — то опять накатит, забьётся, и я весь подбираюсь, борюсь.
Был под утро страшный час — Шарик совсем обмяк, сердце частит и сбоит, дыхание поверхностное, прерывистое, я уж думал — уходит пёс, не удержу. Но не отступил, руки не опустил. Массировал ему грудь, добавлял в капельницу что нужно, грел, тормошил, в самое ухо ему говорил: «Держись, Шарик! Слышишь меня? Тебя там Алёнка ждёт, плачет, всю ночь не спит, тебя кличет. Нельзя тебе помирать, друг. Не смей девчонку подвести, она ж в тебя верит. Ну, поднатужься, поборись ещё чуток, самую малость!»
И пёс будто слышал, будто понимал — боролся из последних сил, цеплялся за жизнь, за каждый трудный вздох. А капельница своё дело делала, час за часом — яд отступал, кровь очищалась, сердце выравнивалось. К рассвету судороги унялись совсем. Шарик задышал ровно, глубоко. А потом приоткрыл глаз, повёл им — осмысленно. И слабо лизнул мне руку. Я аж выдохнул, едва на ногах устоял от усталости и облегчения: ну всё, рыжий, перевалили. Будешь жить.
Утром у двери
Чуть рассвело — стук в дверь, нетерпеливый. Алёнка. Не утерпела, прибежала ни свет ни заря, глазёнки зарёванные, не спала, видать, всю ночь, и мать за ней еле поспевает.
— Дядя Андрей… — шепчет, боится спросить, губы дрожат. — Шарик… живой?
Я дверь пошире открыл, впустил. А Шарик в клетке лежит — слабый ещё, морда осунувшаяся, но живой, и на голос Алёнки уши навострил, хвостом вильнул, тявкнул тихонько.
Что тут было! Алёнка к нему кинулась, к решётке прижалась, и плачет, и смеётся, и целует его через прутья:
— Живой! Шарик, живой! Я знала, я знала, что дядя Андрей тебя спасёт! Ты у меня самый лучший!
А я стою, смотрю на них, и думаю: вот ради таких минут сорок лет лямку и тянешь. Ради девчонки, что верила, и пса, что не сдался ей назло смерти.
Чем кончилось
Шарик поправился. Отлежался у меня, окреп, и забрала его Алёнка домой — счастливая до небес. Я родителям строго наказал: за двором следите, отраву эту проклятую гоните, собаку берегите. Послушались, ещё как.
Алёнка теперь, как меня завидит, бежит навстречу: «Дядя Андрей, а Шарик во-о-от такой здоровый стал, и бегает, и палку приносит!» Гордится дружком, не нарадуется.
Вот вам и пёс, которого «может, не мучить». А он выжил — потому что был шанс, малый, да был, и нашёлся тот, кто за него уцепился намертво. Семилетняя девчонка. Дети, они в спасение верят крепче нас, взрослых, и эта вера, бывает, и впрямь чудеса творит.
Такие истории — про спасение, про гонку со смертью и про то, как детская вера вытягивает, — я тут, на канале, и собираю. Заходите ещё. А у вас бывало, что питомца вытаскивали почти из безнадёги — и он выживал назло всему? Поделитесь в комментариях, мне такие истории особенно дороги.