— Андрюх, ты чё, опять ленту не той стороной мотаешь? — Сёга выхватил у меня рулон чёрной изоленты. — Смотри. Внахлёст. Крюк к себе. Чтобы шайба не цеплялась.
— Сёга, он правша. Ему так удобнее.
— Удобнее — это в тапочках ходить. А тут хоккей. Мотай правильно. Иначе тренер опять орать будет.
Тимка сидел на лавке, глядя в пол. Он уже был в форме. Форма висела на нём мешком, хотя мы брали размер впритык, «на вырост», как советовал Сёга.
— Тимха, ты чё сидишь? — Михалыч, тренер, подошел, хлопнул его по шлему так, что мальчик дернулся. — Разминайся! Ноги на лёд! У тебя три минуты!
— Я... я конёк не дошнуровал, — тихо сказал Тимка.
— Дошнуровывай на ходу! — Михалыч развернулся и пошёл к другому концу раздевалки, где уже кричал на вратаря. — Ира, придержи своего, он опять щиток криво надел!
Я присел рядом с сыном. Пахло потом, сырой шерстью и каким-то едким клеем от коньков.
— Тим, давай я.
— Пап, не надо. Я сам.
— Давай, говорю. Ногу давай.
Он неохотно вытянул ногу. Я начал шнуровать. Снизу плотно, сверху послабее, как Сёга учил. Тимка морщился.
— Давит?
— Нормально.
— Тим.
— Ну давит. Мизинец. И вот тут, сзади, ахилл натирает.
— Потерпи. Раскатаешься, кожа разойдется.
— Она не разойдется, пап. Она пластиковая.
Я замолчал. Он был прав. Но сказать это вслух при Сёге и Михалыче было нельзя. Это было равносильно государственной измене.
Телефон в кармане куртки завибрировал. Я достал. Родительский чат «Авангард 2015».
Ира (мама вратаря): *Девочки, кто знает, где купить термоноски? Тимка опять в обычных хлопковых, у него ноги мерзнут, он из-за этого тормозит на поворотах.*
Я посмотрел на ноги Тимки. На нём были серые носки из масс-маркета, три пары за четыреста рублей.
Я напечатал: *Ира, у него ноги не мерзнут. У него коньки давят. Я уже три раза говорил.*
Ира: *Андрюша, коньки не могут давить, если они правильно подобраны и правильно зашнурованы. Вы просто не умеете их готовить к игре.*
Сёга: *Точно. Андрюх, ты ему как шнуровал? Снизу туго?*
Я заблокировал экран. Убрал телефон.
— Всё, — сказал я. — Пошли.
Мы вышли из раздевалки в коридор. Воздух здесь был холодный, пахло хлоркой и мокрой резиной. Из-за стеклянных дверей доносился скрежет коньков и крики.
— Андрюх, ты чё, в «Бауэр» коньки так и не взял? — Сёга догнал нас, поправляя на ходу сумку. От него пахло кофе и каким-то дешевым одеколоном.
— Взял, Сёга. Но размер.
— Какой размер?
— Тридцать восьмой.
— У него нога тридцать седьмой! Ты чё, не знаешь, что конёк должен быть впритык? Палец прижать, и всё.
— Он жалуется, что давит. Мизинец натирает до крови.
— Пусть терпит! — Сёга аж остановился. — Раскатается — будет в самый раз. Ты хочешь, чтобы у него голеностоп завалился? У нас в команде никто не ныл, когда коньки надевали.
— У вас в команде, Сёга, никто и не плакал, потому что вас в детстве в раздевалке за это били, — буркнул я.
Сёга обернулся. Лицо красное, как вареный рак.
— Ты это к чему? К тому, что я плохой отец?
— Я к тому, что это спорт, а не каторга. Ему восемь лет.
— Восемь лет — это возраст, когда характер формируется! — Сёга ткнул пальцем мне в грудь. — Или ты хочешь, чтобы он у тебя маменькиным сынком вырос?
— Я хочу, чтобы он не плакал по утрам, когда мы сюда едем.
Сёга фыркнул, махнул рукой и пошёл к трибунам. Ира уже сидела на своём месте, вязала какой-то бесконечный шарф и следила за льдом.
— Андрюша, — сказала она, не глядя на меня, когда я садился рядом. — Вы Тимке шлем поменяйте. У него же «Каско», это прошлый век. У моего «Бауэр», с вентиляцией. А ваш потеет, у него от этого голова болит и внимание падает.
— У него от этого не голова болит, Ира.
— А от чего?
— От того, что он хочет спать. И от того, что его Михалыч орёт.
Ира перестала вязать. Посмотрела на меня поверх очков.
— Михалыч — профессионал. Он знает, как работать с детьми. А вы, родители, только мешаете. Вы их разбаловали.
— Ира, он не разбалован. Он просто не хочет.
— Не хочет играть в хоккей? — Она рассмеялась. Коротко, сухо. — Андрюша, он сам просил. Помните, три года назад? Сам.
— Он просил, потому что видел мультики. А теперь он видит, как ему прилетает шайбой в бок, и как его валят на лёд.
— Это хоккей! — Ира повысила голос. — Тут все падают! Мой вон вчера три зуба выбили, и ничего, терпит!
— Терпит, — эхом отозвался я. — Все тут терпят.
На льду начался матч. Тимка вышел во втором звене. Он катался медленнее всех. Не потому что не умел, а потому что боялся. Каждый раз, когда шайба летела в его сторону, он зажмуривался и отворачивался.
— Тимха, не бойся! — орал Сёга, вставая с места. — Принимай на себя! Грудью!
Тимка принял шайбу грудью. Даже через защиту было слышно, как он охнул. Он упал на лёд, свернувшись калачиком.
— Вставай! — закричал Михалыч с тренерской скамейки. — Вставай, не симулируй!
Тимка не вставал. Он лежал, уткнувшись лицом в лёд.
Трибуны загудели.
— Вставай, тряпка! — крикнул кто-то сзади.
Я смотрел на него. Маленькая фигурка в огромной, чужой по размеру форме. Он не двигался.
Я встал.
— Андрюх, ты куда? — Сёга схватил меня за рукав. — Сиди! Он сейчас встанет!
— Отстань, Сёга.
— Ты чё, позоришь команду? У нас численный перевес!
— Сёга, я сказал, отстань.
Я спустился по ступенькам к самому бортику. Стекло было холодное. Тимка всё ещё лежал. Судья остановил игру, подъехал к нему, что-то крикнул. Тимка медленно сел. Снял шлем.
Я увидел его лицо. Красное, мокрое от пота и слёз. Он не плакал громко. Просто слёзы текли по щекам и замерзали на подбородке.
— Тим, — сказал я через стекло. — Выходи.
Он посмотрел на меня. Не понял.
— Выходи за ворота. Сейчас.
— Но... игра... — прошептал он. Я прочитал по губам.
— Выходи. Я сказал.
Он медленно встал. Подобрал клюшку. Подъехал к бортику. Я открыл калитку. Он выехал, ковыляя на коньках. Сёга на трибуне встал в полный рост.
— Андрюх, ты чё творишь?! — орал он. — Ты его с игры снимаешь?!
— Сёга, заткнись! — крикнул я так, что эхо полетело под купол арены. Несколько человек обернулись. — Тим, иди в раздевалку. Раздевайся.
— А как же... — он посмотрел на лёд, где его уже заменяли.
— Никак. Иди.
Мы пошли в раздевалку. Было тихо. Только стук коньков по резиновому полу. Тимка сел на лавку. Руки дрожали, когда он пытался расстегнуть краги.
— Пап, я всё испортил, — сказал он тихо.
— Ты ничего не испортил. Давай я.
Я расстегнул краги, снял их. Потом штаны. Он сидел в одном термобелье и выглядел ещё меньше, чем раньше.
— Пап, — он смотрел в пол. — А можно я больше не буду?
— Кем?
— Хоккеистом.
Я замер с коньком в руке. Посмотрел на него.
— Ты серьёзно?
— Да. Я хочу домой. Я хочу рисовать. Или в плавание. Там тихо. И не надо никого бить.
Я поставил конёк на пол. Сел рядом.
— Тим, мы потратили на эту форму сто сорок тысяч. Коньки — сорок пять. Клюшка — двадцать.
— Я знаю. Прости.
— Не извиняйся. — Я вздохнул. Воздух в раздевалке был тяжёлый. — Знаешь, что самое смешное? Мне тоже не нравится хоккей. Я его смотрю только потому, что Сёга смотрит. И потому что Михалыч орёт. А я сижу и думаю, что надо было в шахматы тебя отдать. Там тепло и чай пьют.
Тимка поднял голову. Глаза были красные, но слёзы уже не текли.
— Правда? Тебе тоже не нравится?
— Правда. Я просто думал, что это по-мужски.
— А это не по-мужски?
— Нет, сынок. По-мужски — это знать, чего ты хочешь, и не бояться это сказать. А терпеть, когда больно и не нравится — это не по-мужски. Это по-тупому.
Он слабо улыбнулся.
— Пап, а Сёга не будет ругаться?
— Сёга пусть сам разбирается со своим голеностопом. Поехали домой. Я буду спать.
Мы вышли на улицу. Было минус двадцать. Мороз щипал щеки. Тимка сел в машину, пристегнулся, укутался в куртку. Я завел двигатель, включил печку на максимум.
Телефон снова завибрировал. Чат «Авангард 2015».
Ира: *Андрюша, вы вообще в своем уме? Снимать ребенка с игры из-за того, что он устал? Вы ломаете ему психику и команду!*
Сёга: *Андрюх, ты мужик или кто? Я с тобой после этого разговаривать не буду.*
Михалыч: *Тихонов, завтра на тренировку не приходи. Я с такими не работаю.*
Я посмотрел на сообщения. Потом на Тимку. Он уже задремал, прижавшись щекой к холодному стеклу.
Я напечатал в чат: *Всем привет. Мы уходим. Коньки продам на Авито, кому надо — пишите в личку. Сёга, ты первый в очереди.*
И заблокировал чат.
Потом открыл приложение банка. Нашёл объявление о продаже коньков. Выставил цену. Чуть дешевле, чем покупал.
— Тим, — сказал я тихо, трогая его за плечо. — Спи. Мы едем домой.
Он что-то пробормотал во сне. Кажется, «спасибо».
Я выехал со двора ледового дворца. В зеркало заднего вида было видно, как горят окна арены. Там продолжали кричать, падать и терпеть. А мы ехали домой. И впервые за три года мне было не холодно.