Я двенадцать лет проработала в этом кабинете. Двенадцать. У меня в верхнем ящике стола до сих пор лежит открытка от Зинаиды Павловны, той самой, что ушла на пенсию ещё при старом директоре. И вот в понедельник, в четверть десятого, заходит женщина — высокая, в синем пиджаке, волосы собраны в гладкий пучок — и без единого «здравствуйте» ставит свою кружку с золотым ободком прямо на мой раскрытый ежедневник.
— Место у окна теперь моё, — говорит. — Я с давлением, мне нужен свежий воздух и свет.
Я даже кофе допить не успела.
«Ты что, не слышала? Меня Алла Викторовна зовут»
Я подняла на неё глаза. Знаете, бывает такое лицо у людей — спокойное, ровное, будто они всю жизнь только и делали, что приходили в чужие кабинеты и занимали чужие места. Ни тени сомнения. Ни намёка на то, что она вообще-то новенькая, а я тут — старожил.
— Извините, — говорю, — а вы кто?
— Алла Викторовна. Меня Сергей Петрович принял, экономистом. Ты что, не слышала? Мне сказали, я буду сидеть тут.
«Ты». В первый день. Через минуту знакомства.
— Здесь сижу я, — отвечаю спокойно. — Меня зовут Тамара Ильинична. А ваше место, насколько я могу судить, у двери. Там тоже неплохо.
Она усмехнулась. Одним уголком рта, как будто я ребёнку отказала в конфете и сейчас сама поняла, какая я мелочная.
— У двери сквозит. Тамара Ильинична, ты же взрослая женщина, неужели жалко поменяться? Ты вот молоденькой выглядишь, а я уж — сама видишь.
Мне пятьдесят восемь. Ей — на глаз — около пятидесяти. Может, чуть меньше. И вот эта вся история с «выглядишь молоденькой» — это был приём. Старый, как наш кулер в коридоре. Подмазать, чтоб не сопротивлялась.
— Я не меняюсь, — сказала я и аккуратно сняла её кружку со своих бумаг. Поставила на подоконник. — Располагайтесь у двери, там стол свободный.
Кружка стояла на подоконнике как обвинение. Золотой ободок поблёскивал.
«Сергей Петрович в курсе, можешь уточнить»
Она не двинулась. Стояла посреди кабинета, держа сумку на сгибе локтя, и оглядывала мой стол — мои фотографии внуков в рамках, мою фиалку, которая цветёт уже третий месяц подряд, мой календарик с пометками.
— Сергей Петрович в курсе, — сказала Алла Викторовна. — Можешь уточнить.
И тут я почувствовала, как воздух в кабинете стал плотнее. За двенадцать лет в этой бухгалтерии я давно научилась не показывать, что меня что-то задело. Но внутри как будто появился тот самый колючий клубок, знакомый ещё со времён, когда моя свекровь приезжала «на недельку» и оставалась на месяц.
Я взяла телефон. Набрала Сергея Петровича.
— Сергей Петрович, доброе утро. У меня тут в кабинете Алла Викторовна, говорит, вы её на моё место определили. Уточните, пожалуйста.
В трубке — пауза. Долгая такая, неприятная пауза, когда начальник соображает, как выкрутиться.
— Тамара Ильинична, ну… мы обсуждали. Алла Викторовна — жена моего одноклассника, у неё действительно со здоровьем не очень. Я подумал, может, вы войдёте в положение…
— Сергей Петрович, — говорю медленно, — вы со мной это обсуждали?
— Ну… напрямую — нет. Я хотел сегодня поговорить.
— Так вот, давайте поговорим. Сейчас. Я подойду.
Положила трубку. Алла Викторовна стояла с таким видом, будто уже выиграла. Подошла к подоконнику, взяла свою кружку, отпила. И снова поставила. На мой ежедневник.
«Просто подвинься и всё»
— Алла Викторовна, — сказала я, — будьте добры, уберите кружку с моих документов. Это во-первых. А во-вторых, посидите пока в коридоре, мы с Сергеем Петровичем сейчас всё выясним.
— Да что ты, в самом деле, — она махнула рукой. — Из-за стола устроила цирк. Просто подвинься и всё. Я ж не на твою зарплату претендую.
«Просто подвинься». Эту фразу я слышала всю свою жизнь. Подвинься, пусть младшая сестра возьмёт твою куклу. Подвинься, дай место родственникам мужа, они погостят. Подвинься, отдай отпуск коллеге, у неё ребёнок маленький. Подвинься, подвинься, подвинься. И я двигалась. Сорок лет двигалась. А потом однажды посмотрела — а места моего уже и нет.
— Я не подвинусь, — сказала я ровно. — И знаете почему? Потому что этот стол стоит здесь с две тысячи двенадцатого года. На нём моя фиалка. В ящике — мои бумаги. За этим окном — мой клён! А вы — здесь первый день. И первое, что вы сделали, — поставили кружку на чужие документы. Это, знаете ли, такое начало знакомства, после которого как-то сложно идти навстречу. И хватит мне тыкать!
Она прищурилась.
— Ого. Какая мы принципиальная. Я ж по-человечески.
— По-человечески — это спросить. По-человечески — это познакомиться, узнать, как зовут, потом, может быть, попросить. А не входить в чужой кабинет с кружкой наперевес.
«Сергей Петрович, я работаю здесь двенадцать лет»
Я пошла в кабинет начальника. Алла Викторовна осталась — я слышала, как она ходит по моему кабинету, выдвигает какой-то стул, что-то двигает. У меня даже мысли не возникло вернуться и проверить. Я знала: разберусь сразу со всем.
Сергей Петрович сидел красный. Он у нас вообще краснеет от любого разговора, который выходит за рамки «отчёт сдан — отчёт принят».
— Тамара Ильинична, ну зачем вы так… она же женщина в возрасте…
— Сергей Петрович. Я работаю здесь двенадцать лет. Годовой баланс на мне, налоговая на мне, все ваши премии и квартальные на мне. Я ни разу — ни разу — не подвела. И вы сейчас на полном серьёзе говорите, что отдаёте моё рабочее место женщине, которую видите второй раз в жизни, потому что её муж — ваш одноклассник?
— Ну не отдаю же…
— А как это называется? Она зашла, поставила кружку и сказала, что место теперь её. Со ссылкой на вас.
Он молчал. Перекладывал ручку из одной руки в другую. Я знала эту его привычку — когда нечего сказать, ручка ходит туда-сюда, как маятник.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я с ней поговорю.
— Нет, Сергей Петрович. Вы не «поговорите». Вы скажете ей чётко: место у окна — моё. Её стол — у двери. И если ей не нравится — пусть ищет другую работу. Я не должна выяснять отношения с человеком, которого мне посадили на голову без моего ведома.
— Тамара Ильинична, ну вы как-то…
— Жёстко? Сергей Петрович, я двенадцать лет была мягкой. Хватит.
«Кстати, я уже переставила фиалку»
Вернулась в кабинет. Алла Викторовна сидела за моим столом. Сидела на моём стуле. И — апогей всего — переставила мою фиалку на шкаф. На шкаф, понимаете? Туда, где солнца нет, где пыль и где она у меня погибнет за две недели.
— Кстати, я уже переставила фиалку, — сказала она благодушно. — Ей там будет лучше, тут на окне жарко.
Я подошла. Молча взяла фиалку. Поставила обратно. Потом взяла её золочёную кружку и поставила ровно посередине её нового стола — того, что у двери.
— Алла Викторовна. Встаньте, пожалуйста, с моего стула.
— Тамара Ильинична, ну что ты как маленькая…
— Встаньте.
Она посмотрела на меня. И, видимо, что-то такое было в моём лице, потому что она встала. Медленно, демонстративно поправляя пиджак, но встала.
— Я буду жаловаться, — сказала она. — Сергей Петрович обещал…
— Сергей Петрович только что отменил все свои обещания. Можете зайти к нему, уточнить.
Она вышла. Хлопнула дверью.
«А почему она вообще решила, что может?»
Зашла Леночка из соседнего отдела. Леночка у нас — главный информационный канал, всё знает раньше всех.
— Тамара Ильинична, что у вас тут было? Эта новенькая в коридоре кому-то по телефону жалуется, говорит, её «затравили».
— Затравили, — усмехнулась я. — Лена, она зашла и сказала, что место у окна теперь её.
— Кошмар какой. А почему она вообще решила, что может?
Хороший вопрос, Лена. Очень хороший. Я подумала — а правда, почему? Почему чужой человек заходит в чужой кабинет и решает, что может всё переставить? Я думаю, потому что до этого много раз срабатывало. Где-то подвинулись, где-то промолчали, где-то отдали стол, отпуск, премию. И она привыкла: надави — отдадут.
— Лена, — говорю, — а как её, кстати, на работу приняли? У нас же штатное расписание закрыто было.
Леночка наклонилась ко мне поближе.
— Так это… Сергей Петрович под неё новую должность открыл. Говорят, он её мужу какой-то услугой обязан был, вот и пристроил.
Вот оно что. Не просто «жена одноклассника». А «услуга». То есть моё место у окна — это была разменная монета в чужих мужских договорённостях. Тихо так, по-семейному. Пришла бы я через неделю — фиалка уже на шкафу пылится, я уже у двери, и все вокруг говорят: «Ну Тамара же добрая, она вошла в положение».
«Я никуда не уйду. И стол не отдам»
К концу дня Сергей Петрович вызвал меня сам. Алла Викторовна сидела у него в кабинете, с красными глазами и платочком. Платочек был кружевной, отглаженный — заранее, видимо, приготовленный.
— Тамара Ильинична, давайте по-доброму, — начал Сергей Петрович. — может, пересадим Аллу Викторовну к окну в кабинете напротив?
Кабинет напротив — это уже не моё дело, но в кабинете напротив сидела Валя из кадров. Валя, которая никогда никому слова поперёк не скажет.
— Сергей Петрович, — говорю, — а Валю вы спрашивали?
— Ну я… собирался…
— То есть теперь Валю будем двигать?
Алла Викторовна шмыгнула носом.
— Я просто хочу спокойно работать. У окна. Мне врач прописал.
— Алла Викторовна, — повернулась я к ней, — пусть врач вам прописал окно. Но я никуда не уйду. И стол не отдам. И Валю двигать не позволю. У нас в здании четыре этажа, на каждом по два кабинета с окнами. Найдите подходящее место, попросите по-человечески у тех, кто там сидит, может, и договоритесь. А меня и Валю, будьте добры, оставьте в покое.
Сергей Петрович открыл рот, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Подумал, потом всё же сказал.
— Тамара Ильинична, ну вы стали какая-то… другая.
— Да, — кивнула я. — Стала. Двенадцать лет привыкала.
«Кружку свою заберите»
На следующее утро я пришла на работу в восемь. Раньше всех. Зашла в свой кабинет, полила фиалку. Села на свой стул. У окна за стеклом качался мой клён — жёлтые листья, синее небо, обычный осенний день.
В девять зашла Алла Викторовна. Уже без кружки. Молча села за стол у двери, включила компьютер, начала что-то печатать. Через пять минут подняла голову.
— Доброе утро, Тамара Ильинична.
— Доброе утро.
Больше она ко мне за два месяца ни с одной просьбой не подошла. Здоровалась сухо, уходила первой, обедала отдельно. Меня это устраивало. Я не нанималась её любить.
А кружку её золочёную я нашла через неделю на общей кухне — она забыла её там. Принесла, поставила ей на стол.
— Алла Викторовна, кружку свою заберите. А то потеряется.
Она посмотрела на меня и впервые за всё время — мне показалось — без вызова. С каким-то усталым пониманием.
— Спасибо, — сказала.
И всё. Никаких разговоров по душам, никаких примирений за чаем. Просто две женщины в одном кабинете, каждая на своём месте. У меня — окно, фиалка, клён. У неё — дверь и кружка с золотым ободком.
Иногда я ловлю на себе её взгляд — короткий, искоса. Не злой. Скорее изучающий. Будто она до сих пор не поняла, как так получилось, что в этот раз не сработало.
А я смотрю в окно. Клён уже почти облетел, скоро зима. И знаете, я думаю: ничего бы этого не было, если бы я в первую минуту, в ту самую, когда её кружка коснулась моих бумаг, тихонько подвинула бы к двери свой стул. Потом фиалку. Потом саму себя и сделала бы вид, что всё нормально.
Хорошо, что в этот раз — не подвинула.
Следующая история будет ещё интереснее! Подписывайтесь, чтобы не пропустить! Мы рады каждому читателю, каждому комментарию! СПАСИБО ВАМ!