— Дача общая, чего ты грядки сторожишь? Грузи давай, нам ехать.
Лена выпрямилась над смородиновым кустом, отряхнула с колен землю. На дорожке стояла Рита — сестра. В руке держала пустое десятилитровое ведро так, будто это она его сюда привезла, а не нашла на крыльце.
— Здравствуй, Рит.
— Да привет-привет. Машина у калитки, Валера багажник открыл. Ты огурцы где собрала? В теплице ещё есть?
Дача досталась им пополам. После матери — на двоих, поровну, как в завещании написано. Только вот копал, сажал, таскал воду и латал крышу один человек из двоих. И этот человек сейчас стоял в резиновых сапогах посреди своего же огорода и слушал, как сестра распоряжается урожаем.
— В теплице есть, — сказала Лена.
— Ну вот и славно. Валера, иди сюда, тут огурцы!
Из-за угла дома вышел Валера — муж Риты, в светлой рубашке, на дачу всегда приезжал как в гости. Окинул взглядом грядки, цыкнул зубом.
— Мелковато у вас всё. Картоха с орех. Навозу пожалели, что ли? Я ж говорил Ритке — у вас земля брошенная, а вы всё трясётесь над ней.
Лена молчала. Землю эту она два года назад от руки перебирала, по ведру, песок мешала, золу сыпала. Валера за эти два года приезжал четыре раза. Каждый раз — к накрытому столу.
— Ну чё стоим, — Рита уже шла к теплице. — Лен, у тебя пакеты есть? Большие. А то в ведро всё не влезет.
— Под крыльцом.
— Принеси, а? У меня руки заняты.
Руки у Риты были заняты пустым ведром.
Лена принесла пакеты. Смотрела, как сестра обрывает огурцы — все подряд, и зрелые, и завязь с ноготь. Как Валера, кряхтя, выдирает молодую морковь, отряхивает о штанину и кидает в ведро прямо с ботвой.
— Вам зачем столько-то, — обронила Рита, не оборачиваясь. — Вы ж вдвоём с Толиком живёте. Куда вам? А у меня дети, внуки, всех накормить надо. По-родственному поделиться — это святое.
— Святое, — повторила Лена.
— Ну а как же. Сёстры мы или кто.
Толик — муж Лены — в этот момент чинил на задах насос. Тот сгорел неделю назад, в самую жару, когда поливать надо два раза в день. Лена слышала, как он там чем-то лязгает. На крыльцо он так и не вышел. Извечная мужская позиция «я в технике, меня не трогать» работала безотказно.
— Кстати, насос-то новый брать будете? — крикнула Рита в сторону задов. — Старый-то всё, да? Толик, слышишь?
— Сгорел, — отозвался Толик откуда-то. — Тыщ пятнадцать новый.
— Дорого как, — Рита покачала головой и завязала пакет с огурцами. — Ну вы там сами как-нибудь. Мы-то тут наездами, нам насос без надобности.
Вот так. Без надобности. А поливалась вода из этого насоса на ту самую морковь, которую Валера сейчас выдирал в багажник.
— Скидываться, в смысле, не будете, — сказала Лена. Не вопрос. Уточнение.
— А с чего бы? — Рита наконец обернулась. Лицо спокойное, гладкое, бровь чуть приподнята. — Дача общая, верно. Но качаете-то воду вы, для себя. Вот вы и платите. Логично же.
Логично. Дача общая, когда грузить урожай. И вдруг твоя личная, когда платить за насос.
— Мам, а варенье? — раздался голос от калитки.
Подошла Кристина — невеста племянника, Ритиного старшего. Молодая, в белых кроссовках, по огороду шла на цыпочках, чтоб не запачкаться. В руках держала две пустые трёхлитровые банки.
— Тёть Лен, мне бы смородинового. Вы ж варите? Мне Дениска говорил, у вас вкусное. Я бы взяла баночки две-три.
Лена посмотрела на банки. Потом на смородину. Куст, который она обрабатывала по весне от тли, окапывала, подвязывала.
— Варенье ещё не варила. Ягода на кусте.
— Ой, ну так я сама соберу! — обрадовалась Кристина. — Мне не лень. Покажете куст?
— Да вон он, у забора, — Рита махнула рукой раньше Лены. — Иди, Крис, обирай, чего там. Не убудет.
И Кристина пошла. Села на корточки у куста — у Лениного куста — и стала аккуратно, ягодка к ягодке, складывать смородину в банку. Своими белыми кроссовками в Ленину землю.
Лена стояла и смотрела, как три человека на её огороде обирают то, что она два года поднимала из брошенного участка. И ни один не спросил. Командовали. Распоряжались. Делили.
Самое тоскливое было даже не это. А то, что по бумагам они правы. Дача и вправду общая. Половина — Ритина. И эта половина давала Рите ощущение, что и труд тоже общий, и руки общие, и спина, которую Лена сорвала, перетаскивая по весне двадцать мешков земли.
— Лен, ты б не стояла столбом, помогла бы, — Рита разогнулась, держась за поясницу. — Вон кабачки ещё не собрали. Толик! Кабачки где у вас?
Толик не ответил. Толик был в технике.
— Глухой он, что ли, — фыркнула Рита. — Валер, сходи глянь кабачки за теплицей.
Валера сходил. Вернулся с тремя кабачками, бросил в багажник к моркови.
— Ботва-то жёлтая у кабачков, — сообщил он. — Перелили вы их. Или недолили. Не умеете вы, Ленка, с землёй. Вот у нас сосед на участке…
— У вас нет участка, Валера, — сказала Лена.
Тихо сказала. Ровно. Валера на секунду осёкся, потом махнул рукой и пошёл к машине.
Багажник к этому времени был набит. Огурцы, морковь, кабачки, ранняя картошка, зелень пучками. Кристина наполнила полторы банки смородины и просила тару под остальное — обобрала куст почти дочиста, оставив голые ветки и редкие ягоды наверху, докуда не дотянулась.
— Ну, мы поехали, — Рита уже шла к калитке. — В следующий раз, Лен, ты помидоры-то не запускай. Подвязывай. А то у вас вечно бардак. Мать бы расстроилась, если б увидела, как вы за участком ходите.
Мать. Вот этого Лена не ждала.
Мать последние три года жизни провела здесь, на этой даче, и ухаживала за ней Лена. Возила лекарства, мерила давление, ночевала в холодном доме в октябре. Рита приезжала на день рождения и на Пасху. С тортом из «Магнита», ценник 290 рублей, отклеить забывала.
Лена положила секатор на скамейку. Медленно.
— Расстроилась бы, — сказала она.
— Ну вот видишь, — Рита приняла это за согласие. — Так что ты старайся. Дача-то общая, фамильная можно сказать. Память.
Память уезжала в двух багажниках с пустыми вёдрами наперевес — вёдра брали с собой, чтоб в следующий раз сразу набить.
Машина фыркнула, развернулась на узкой дороге, помяв обочину, и уехала. Лена осталась стоять у разорённой смородины.
Толик вышел из-за дома, вытирая руки тряпкой.
— Уехали? — спросил он.
— Уехали.
— Слышь, а насос я не починю. Обмотка сгорела. Новый надо.
— Знаю.
— Пятнадцать тыщ. Из наших, получается.
— Получается.
Толик потоптался, поглядел на пустые грядки, на обобранный куст.
— Ну хоть смородину себе оставила бы, на варенье.
Лена посмотрела на него. Толик был не злой. Толик был никакой. Всю жизнь он умел только одно — отойти в сторонку, когда становилось неудобно. Когда Рита командовала — Толик был в технике. Когда надо было сказать «это наше, мы вложились» — Толик молчал.
— Не оставила, — сказала Лена.
И пошла в дом.
В доме она села за стол, открыла на телефоне приложение банка. Полистала. Вот они, переводы за два года. Земля — восемнадцать тысяч. Саженцы — шесть. Теплица новая поликарбонатная — сорок две. Насос прошлый — двенадцать. Семена, удобрения, плёнка, шланги. Толик добавлял со своей карты по мелочи, но основное тянула Лена, с зарплаты бухгалтера в районной конторе.
А половина участка — Ритина. По бумагам.
Лена закрыла приложение. Достала из ящика старый блокнот, в котором мать когда-то записывала, что и когда сажать. Перелистнула до чистой страницы. И стала писать. Не цифры. Список.
Через неделю всё было готово.
Лена взяла отпуск — две недели, которые копила на море. Море отменилось. На дачу приехал нанятый мужик с минитрактором, Лена нашла его по объявлению на местном форуме, четыре тысячи за день.
И они начали корчевать.
Сначала ушла смородина — все шесть кустов, выдрали с корнем, оттащили к забору. Потом малинник. Потом грядки — морковь, свёкла, остатки картошки, всё перепахали и сравняли. Теплицу Лена разбирать не стала — теплица денег стоит, поликарбонат снимут потом и продадут. Но землю внутри засеяла газонной травой. И снаружи — всё, весь огород, от забора до забора, по чёрному перепаханному полю Лена с нанятым мужиком раскатали рулонный газон. Зелёный, ровный, как ковёр.
К концу второй недели на месте огорода был газон. Гладкий, аккуратный, английский. Ни одной грядки. Ни одного куста. Ни одной ягоды, морковки, кабачка. Косить раз в неделю — и всё.
Толик ходил вокруг и крякал.
— Лен, ну ты это… совсем, что ли? Это ж сколько труда было.
— Было, — сказала Лена, утрамбовывая последний рулон. — Мой труд. Я его и убрала.
— А чего есть будем? Огурцы там, картошка…
— В «Пятёрочке».
Толик пожал плечами и ушёл в дом. В технику. Газон его не касался — газон косить, и то Лена сказала, что наймёт мальчишку с соседней улицы.
Рита приехала в августе. За витаминами, как всегда — самый сезон, помидоры, перцы, поздняя смородина, яблоки. Приехала с Валерой, с Кристиной, с двумя внуками, с шестью вёдрами и коробкой банок. Машина шла тяжело, гружёная пустой тарой под завязку.
Лена услышала, как хлопнули двери у калитки. Как Рита, не заходя, командует от машины:
— Вёдра выгружайте! Крис, банки бери! Валер, тележку доставай, яблок много будет!
И как она открыла калитку.
И замолчала.
Лена сидела в шезлонге посреди газона. В руке — стакан с компотом из «Пятёрочки». На зелёном ровном поле, где раньше был огород, не было ничего. Трава. Гладкая, подстриженная, до самого забора.
Рита стояла на пороге калитки с пустым ведром. Ведро выскользнуло из руки и покатилось по дорожке, гулко, до самой ступеньки.
— Где… — Рита обвела глазами участок. — Лена. Где огород?
— Нет огорода, — сказала Лена. И отпила компот.
— Как нет? Ты что… ты что наделала? — голос у Риты поднялся, дрогнул, стал совсем не тот спокойный, барственный, каким она командовала в июне. — Это ж… это общее было! Общая дача!
— Дача общая, — Лена кивнула. — Половина твоя. Вон твоя половина. — Она показала рукой на газон. — Газон. Тоже пополам. Хочешь — забирай свою половину травы.
Валера за спиной Риты заглянул в калитку, увидел зелёное поле и присвистнул.
— Ну ты даёшь, Ленка. Это ж надо. Всё под корень.
— Тебе ж не нравилось, Валера. Мелковато было. Навозу жалели. Теперь не мелковато. Теперь вообще ничего.
Кристина в белых кроссовках подошла с банками, заглянула, поискала глазами смородиновый куст у забора. Куста не было.
— А… варенье? — растерянно спросила она.
— Варенья не будет, — сказала Лена.
Рита прошла на участок, шагнула на газон, будто не веря, потопталась по траве. Развернулась.
— Это ты назло! Назло сделала! Чтоб мне не досталось!
— Это я для себя сделала, — Лена смотрела на сестру ровно. — Устала корячиться, чтоб ты раз в сезон вёдрами вывозила. Не хочу больше огород. Хочу газон. Дача общая — значит, я имею право. Половина-то моя.
— Да я… да мать в гробу…
— Мать три года тут со мной зимовала, — оборвала Лена. — Ты на Пасху приезжала. С тортом за двести девяносто. Не надо про мать.
Рита открыла рот. И закрыла. Беззвучно.
Потом она ещё что-то говорила — про совесть, про родную кровь, про то, что Лена всегда была жадная. Валера вставлял, что «земля простаивает, бесхозяйственно это». Кристина переминалась с банками и наконец составила их обратно в коробку. Внуки убежали кататься по газону, единственные, кто остался доволен.
Лена слушала и пила компот.
— Вы посидите, если хотите, — сказала она, когда поток иссяк. — Чаю налить? Печенье есть. Из магазина.
Чаю никто не захотел. Постояли ещё, потоптались. Шесть вёдер так и остались стоять пустыми у калитки — грузить было нечего. Рита велела их забрать обратно, и Валера, чертыхаясь, перетаскал пустую тару в багажник, который привёз в надежде набить под крышу.
Уехали через двадцать минут. Тихо. Без «до свидания».
Дача и осталась общей — Лена ничего не переписывала, не делила, не судилась. Половина так и числилась за Ритой. Только делить теперь было нечего: газон не вывезешь вёдрами, траву в банку не закатаешь. Пиррова получилась у Риты собственность — владей половиной, а взять с неё нечего.
Через две недели позвонила тётя Валя, мамина двоюродная сестра, та, что с Ритой в соседних подъездах живёт. Сказала, Рита по всей родне разнесла, что Лена «спятила и угробила фамильную дачу назло сестре». Родня покивала, поахала. Только ездить к Рите за банками с чужим вареньем больше не предлагала — нечего стало возить.
Кристина за племянника, говорят, всё-таки вышла. Варенье купила в магазине.
Толик прижился при газоне. Косить, правда, так и не научился — мальчишка с соседней улицы приходил по субботам, Лена платила ему пятьсот рублей.
А Лена в то лето впервые за много лет ничего не сажала. Сидела в шезлонге, на ровной зелёной траве, по которой никто не ходил с пустым ведром.
В сентябре докупила второй шезлонг. Поставила рядом со своим — просто чтоб стоял.