— Серёж, мы тут к вам в субботу заскочим, всей оравой, и тачку вашу заберём на пару деньков. Море же, сам понимаешь.
Марина положила половник на край сковороды. Динамик телефона на клеёнке хрипел — Костя, деверь, всегда говорил так, будто диктовал, а не просил.
Это была кухня в трёшке на Ленинском, в Воронеже. Той самой трёшке, что досталась Серёже от деда — единственное, что в этой семье принадлежало мужу по-настоящему, без её, Марининых, денег.
— На пару дней, — повторила Марина. Не вопрос. Просто вслух.
— Ну а чего ей простаивать-то? — Костя хмыкнул. — Вам же на работу на трамвае удобней, экология.
В трубке зашуршало, и встрял второй голос — свекровь, Нина Павловна, перехватила телефон у сына, как эстафету.
— Мариночка, ну вам же места не жалко, — пропела она тем особым тоном, в котором мёд и приказ были замешаны в одной ложке. — Родная кровь — это святое. Дети к морю едут, а ты машину зажмёшь? Стыдно.
— Я ничего не жму, Нина Павловна, — сказала Марина ровно. — Я слушаю.
Слушать она умела. За семь лет научилась.
Костя — деловой. Не орёт, не визжит. Костя говорит цифрами и сроками, у Кости всё «по-родственному оформлено», всё «между своими», и каждый раз выходит так, что своё у него, а родственное — её, Маринино.
— Короче, мы в одиннадцать будем, — подытожил Костя из динамика. — Ты там накрой чё-нить, мы голодные с дороги. И шампанского возьми пару бутылок, отметим отъезд. С нас тост.
Гудки.
«Тост, значит, с них», — отметила Марина и выключила газ.
Они приехали в одиннадцать сорок. Костя, его жена Алла, свекровь Нина Павловна и ещё какая-то тётка в кримпленовой блузке в крупный горох — троюродная, что ли, представили её как «тётю Зою, она с нами до Анапы».
Алла прошла в комнату первой, по-хозяйски, села на диван, закинула ногу на ногу. Деловая, как и муж. Сумка дорогая, а колечко с цирконом за три тысячи — Марина такие в переходе видела.
— О, у вас новый холодильник, — сказала Алла, не здороваясь. — Серёжа на премию взял?
— Я взяла, — сказала Марина.
Алла не услышала. Деловые хищницы слышат только то, что им выгодно.
Сели за стол. Марина накрыла: салат, отварная картошка, нарезка. Тётя Зоя оглядела стол, поджала губы и взяла двумя пальцами кусок колбасы за уголок.
— Это что у вас, бумажная, что ли? — сказала она громко. — В наше время на проводы хорошую брали, сырокопчёную. А это разве колбаса.
— Какая была, — сказала Марина.
— Ну вы же не бедствуете, — встряла Нина Павловна и обвела рукой кухню, трёшку, всё. — Квартира вон какая, дедова. Могли бы и расстараться для семьи.
Дедова. Марина положила вилку.
Семьдесят два метра, кирпич, второй этаж. Серёжина по бумагам. А вот ремонт в этой «дедовой» делала Марина — три года назад, когда деверь занял на «бизнес» и не вернул. Об этом за столом не вспоминали.
— Расстараться, — повторила Марина.
Костя разлил по рюмкам, шампанское открыл — то самое, что Марина и купила. Две бутылки.
— Ну, за море! — провозгласил он. — Мам, ты ж с нами на недельку, потом обратно завезём.
— А Серёжа-то где? — спохватилась тётя Зоя.
— На смене, — буркнула Марина.
Серёжа на смене всегда удачно оказывался, когда приезжала родня.
Эскалация шла по нарастающей, как у деловых заведено — не криком, а распоряжениями.
— Марин, ты нам в дорогу собери чё-нить, — скомандовала Алла, не отрываясь от телефона. — Котлеток, огурчиков. Дети же.
— И денег бы на бензин, — добавил Костя. — Туда-обратно, сама понимаешь, плечо неблизкое. По-родственному скинешься?
— По-родственному, — сказала Марина.
— Сёмочка наш так моря ждёт, — расплылась Нина Павловна, говоря о внуке. — Ему костюм звездочёта на утренник брали, помнишь, Костик? На море в нём купаться будет.
— Триста рублей костюм, — обронила Алла.
— Тридцать, — поправил Костя. — Тридцать тысяч.
— Ну тридцать, — не смутилась Алла. — Зато ребёнок счастливый.
Марина встала. Прошла к шкафу. Достала папку — обычную, картонную, на резинке.
Только это была не папка с документами. Это была её домашняя бухгалтерия. Тетрадь в клетку, куда она семь лет записывала каждый перевод «по-родственному». Привычка администратора: всё считать.
Села обратно. Открыла тетрадь. И заговорила ровно, по рублю.
— Так. Костя. Бизнес две тысячи двадцать третьего — двести тысяч, расписка в мессенджере, до сих пор не удалена. Не вернул ни рубля. — Она перевернула страницу. — Алла, тебе на «срочно зубы» в ноябре — сорок. Тоже срочно забыла.
В кухне стало тихо. Только тётя Зоя продолжала жевать.
— Нина Павловна. Памперсы взрослые для вашей мамы, царствие небесное, два года. По полторы тысячи пачка, четыре пачки в месяц. Считала. Семьдесят две тысячи за два года.
— Да как ты смеешь! — Нина Павловна привстала. — Это же святое, мать родная!
— Святое, — кивнула Марина. — Я не спорю. Я считаю.
— Марин, ну ты чего, — Костя попытался в деловой тон, в тот, которым всё «между своими». — Мы ж семья. Это ж не долги, это так, по-родственному гоняли туда-сюда.
— Гоняли, — согласилась Марина. — Только в одну сторону. — Она пролистала до последней страницы. — Костюм звездочёта. Тридцать тысяч. А мне ты, Костя, в марте на стиралку отказал. «Перебьёшься, не баре». Стиралка восемнадцать. Дешевле звездочёта.
Алла оторвалась от телефона. Первый раз за всё застолье посмотрела Марине в глаза. Посчитала быстро — и поняла раньше всех за столом.
— Костя, — сказала Алла тихо. — Поехали.
— Да погоди ты, — деверь ещё цеплялся за прежний тон, но почва уходила. — Марин, ну а машина-то? Мы ж договорились.
— Машина оформлена на меня, — сказала Марина. — Покупала я, в две тысячи двадцать первом, до того как Серёжа премию первую получил. Личные мои. Не делится и не одалживается.
— Кровь же родная! — выкрикнула Нина Павловна, и голос её, всегда такой медовый, на этой реплике стал не сладким, а злым. — Я тебя в эту семью приняла!
— Приняли, — сказала Марина. И положила тетрадь на стол, обложкой вверх. — Тётя Зоя, колбаса правда бумажная. На хорошую, сырокопчёную, в этом доме денег больше нет. Кончились. Семь лет как.
Тётя Зоя уронила вилку.
Алла уже стояла в прихожей. Деловые первыми сходят на берег. Костя, бормоча про «совсем озверела баба», пошёл следом. Нина Павловна напоследок обернулась в дверях:
— Ты ещё пожалеешь! Серёжа узнает!
— Серёжа в курсе, — сказала Марина. — Он эту тетрадь сам и не открывал ни разу. Боялся.
Дверь хлопнула. На столе остались две недопитые бутылки шампанского — её шампанского — и кусок «бумажной» колбасы с одним надкусом тёти Зои.
Прошло три недели.
Звонки шли по старому расписанию. Костя — «слушай, тут такое дело, на бензин не хватило обратно». Алла — «Марин, ну ты же не такая мелочная». Нина Павловна — «доченька, я приболела, приедь».
Поменялось одно. Марина больше не брала трубку.
Телефон лежал на той же клеёнке, экраном вверх, и высвечивал имена. Марина смотрела на экран, как на погоду за окном — есть и есть. Кран, из которого семь лет качали «по-родственному», просто перекрыли. А они всё дёргали ручку и не понимали, почему не течёт.
Серёжа пару раз порывался ответить за неё. Марина молча убирала его руку с телефона. Один раз. Больше он не тянулся.
Тётя Зоя, говорят, до Анапы доехала, обгорела и всю дорогу обратно ругала и колбасу, и Костю, и море. Это через соседку по даче, тётю Валю, дошло — у неё сват с той же Анапы.
Костюм звездочёта Сёмочка на море потерял в первый же день. Утопил в волне.
Звонок снова мигнул на экране — «Нина Павловна». Марина перевернула телефон экраном вниз и поставила вариться картошку. На двоих.