На экране высветилось имя коллеги — Натальи Игоревны. Сообщение было таким: «Собрание в 5В завтра в 18:30. Я сказала маме Артёма, что вы придёте поговорить с ней. Подойдите минут за 20 до начала».
Рита на секунду замерла, чашка с чаем чуть дрогнула в руке. Она посмотрела на детей: Паша складывал в рюкзак любимые машинки, а Миша заполнял школьный дневник и что‑то тихонько напевал себе под нос. В груди шевельнулось знакомое чувство — тяжёлое, колючее: будто она снова не справляется, будто подводит всех.
Но в этот раз Рита не дала ему разрастись. Она глубоко вдохнула, словно набирая воздуха перед нырком, и быстро напечатала ответ: «К сожалению, я на больничном, физически не могу быть там. Как только выйду — сразу свяжусь с мамой Артёма и предложу удобное время. Это будет даже лучше: сможем поговорить спокойно, без спешки и шума вокруг».
Отправив сообщение, Рита отложила телефон и снова посмотрела на сыновей. И вдруг поняла: она не обязана разрываться на части, чтобы всем угодить. Да, она учитель, да, ей небезразлична судьба Артёма — но сейчас её главная задача — быть здесь, с Мишей и Пашей, заниматься своим здоровьем и возвращать в дом тепло и порядок.
«Мам, а мы завтра опять в библиотеку пойдём?» — спросил Паша, поднимая на неё глаза.
Рита улыбнулась: «Может, и пойдём. А сначала — в сад и школу. Ты ведь хотел к ребятам, помнишь?»
Миша кивнул, крепко прижимая к себе книгу про динозавров: «А потом можно ещё одну взять!»
«Конечно, — тихо сказала Рита, чувствуя, как внутри снова расправляется что‑то сжатое. — Обязательно возьмём».
Она допила остывший чай, собрала со стола чашки и поставила их в раковину. Движения были неторопливыми, уверенными. День подходил к концу, и в этом спокойном ритме было что‑то правильное — будто каждый маленький шаг возвращал ей саму себя.
Рита как раз включила воду, чтобы помыть чашки, когда телефон снова завибрировал. На этот раз пришло не сообщение, а звонок — от той же Натальи Игоревны. Рита на секунду помедлила, но всё‑таки взяла трубку: нельзя же вечно прятаться за молчанием.
— Маргарита Андреевна? — голос классной руководительницы 5В звучал резко, будто каждое слово она бросала, как камешек. — Мама Артёма специально подстроила свой график, отпросилась с работы, чтобы прийти на собрание. А вы сначала взбаламутили меня и её, а теперь так поступаете. Это ведь некрасиво.
Рита невольно вцепилась пальцами в край столешницы, будто искала опору. В груди снова шевельнулось это колючее чувство — будто она и правда виновата, будто действительно отмахнулась от важного. Но следом пришла усталость — тяжёлая, привычная, от которой хочется просто закрыть глаза и сказать: «Хватит».
— Я на больничном по состоянию своего здоровья, — тихо, но твёрдо ответила Рита. — Я просто физически не могу быть там.
— Физически не можете или не хотите? — в голосе Натальи Игоревны прорезалось раздражение. — Вы же учитель. Это не просто работа, это ответственность. Вы же говорили, что переживаете за Артёма. Наверняка его мама уже сказала ему, что вы придёте, чтобы поговорить. А окажется, что не пришли. Что подумает ребёнок? Что вы безответственная.
Рита закрыла глаза. Слова били точно в самое уязвимое место — туда, где и так ныло от сомнений. Она знала, что Артём непростой ребёнок, знала, что ему тяжело. И от этого было ещё горче: она не хотела быть тем взрослым, который его подведёт.
— Я не безответственная, — сказала она чуть громче, будто пытаясь убедить не только коллегу, но и себя. — Как только выйду на работу, сразу свяжусь с его мамой. Мы поговорим спокойно, без суеты. Я хочу разобраться, хочу понять, как ему помочь. Просто не завтра.
На том конце провода повисла короткая пауза — словно коллега пыталась подобрать слова, которые ударят больнее, или, наоборот, искала хоть каплю понимания.
— Ладно, — проговорила она наконец, уже не так резко. — Но вы правда должны поговорить с ней. Не тяните, Рита. Для Артёма это важно.
— Не буду тянуть, — пообещала Рита. — Как только смогу — сразу.
Она нажала «отбой» и ещё несколько секунд стояла, держа телефон в руке. Пальцы слегка дрожали, а в ушах всё ещё звенели эти слова: «безответственная», «это ответственность»…
Но потом она услышала, как в соседней комнате Миша тихонько спорит с Пашей, кому первому читать новую книгу, и этот обычный, немного шумный мир вдруг стал якорем. Рита глубоко вдохнула, положила телефон на стол и пошла к детям.
— Ну что, кто сегодня читает первым? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Только недолго, ладно? Завтра рано вставать.
Паша тут же поднял руку:
— Я! Я буду читать про волшебника!
Миша закатил глаза, но тут же заулыбался:
— А потом я про динозавра!
Рита присела рядом, подобрала упавшую машинку, поправила плед. И вдруг поняла: её ответственность — она не только в школе, не только перед трудным ребёнком и строгой коллегой. Она ещё и здесь — в этой комнате, с этими двумя мальчиками, которым важно, чтобы мама была рядом и чтобы в их мире всё было понятно и надёжно.
И этого тоже нельзя было сбрасывать со счетов.
После того как дети уснули, Рита тихо прикрыла дверь в их комнату и наконец‑то осталась наедине с тишиной. Телефон она убрала в ящик стола: сегодня больше не хотелось ни разговоров, ни упрёков, ни оправданий.
Вместо этого она достала из шкафа большую коробку и начала разбирать вещи. Сначала шли футболки и свитера, которые давно стали тесны, потом — те, что ещё подходили, но выглядели так, будто их носили лет десять подряд. Рита задерживала взгляд на каждой вещи, вспоминая, с чем её надевала, в какие дни она чувствовала себя сильнее, а в какие — совсем потерянной. Некоторые вещи хотелось оставить просто как память, но она заставляла себя быть честной: если не надевала не один год — значит, пора.
Обувь ждала своей очереди: пара туфель с потёртым носком, кроссовки, в которых она когда‑то бегала по утрам, пока хватало сил и времени, но теперь тесные, старые домашние тапочки, подошва которых треснула. Всё, что негодно, что порвано, она сложила в мусорный пакет, а то, что мало и что просто не радовало глаз, она аккуратно упаковала в плотный пакет.
Когда пакет наполнился, Рита накинула лёгкую куртку и спустилась к соседке — доброй, немного ворчливой Нине Петровне, которая всегда знала, кому что нужнее.
— Рита, в такой час, что случилось? — спросила соседка, выглянув из двери.
Рита улыбнулась, протягивая пакет:
— Ты говорила, что не спишь до 12. Решила не тянуть. Тут вещи, обувь… Всё, что уже не ношу. Ты же отвозишь тем, кому нужно.
Нина Петровна взяла пакет, чуть прищурилась, будто хотела заглянуть не только внутрь, но и в саму Риту:
— Ты молодец. Не копишь старое. Старое ведь и душу тянет вниз, если его слишком много.
Рита слабо улыбнулась:
— Просто поняла, что если похудею, то не захочу возвращаться к тому, что уже отжило своё. Хочу новое. Не из старых запасов, не из жалости к себе, а просто потому, что оно мне нравится. Пусть даже это будет самая обычная блузка, но свежая, современная, не десятилетней давности.
Соседка одобрительно хмыкнула:
— Вот это правильно. Человек должен хотеть хорошего для себя. Не роскоши, а просто хорошего.
Они ещё немного постояли у двери, поговорили про погоду, и Рита вернулась к себе с ощущением, что сделала ещё один маленький, но важный шаг.
Немного поколебавшись, Рита открыла ноутбук, но потянулась не к чатам, не к новостям, а туда, куда запрещала себе заглядывать. Открыла страничку Сергея.
Она не искала ничего конкретного — просто листала, как будто надеялась найти в его ленте ответ на вопрос, который сама себе не сформулировала. Вот он на фоне моря, смеётся, щурится от солнца. Вот в кафе, с кружкой кофе и каким‑то важным видом, будто весь мир ему по плечу. А вот — фотография двухлетней давности: шумная компания, бокалы, смех, кто‑то держит телефон на вытянутой руке, чтобы влезли все.
И там, прижавшись к Сергею, стоит девушка — стройная, лёгкая, в платье, которое облегает фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Рита задержала палец на экране, приближая снимок, хотя и так всё было видно до мельчайших деталей: как он обнимает её за плечи, как она доверчиво склоняет голову ему на грудь, как у неё рассыпаны по плечам светлые волосы.
На секунду в груди у Риты всё сжалось, и это было не про ревность даже. Неожиданно это было про неё саму. Незнакомая девушка на фото стала напоминанием про ту самую пропасть между «тогда» и «сейчас», между тем, какой она была, и какой стала. Ей вдруг вспомнились слова, которые она сказала соседке про новые вещи: «Хочу новое, красивое, не десятилетней давности». А теперь она смотрела на эту девушку и думала: «А если я похудею, стану такой же? Вернёт ли это что‑то? Или это вообще не про фигуру, а про что‑то совсем другое?»
Рита открыла папку со своими фото с институтских времён. Нашла фото, которое сделала её подруга, поймав момент, где Рита и её однокурсник (с которым так ничего, кроме флирта, и не было) держатся за руки, улыбаясь друг другу, а вокруг другие студенты, лето, молодость и беззаботность…
Рита медленно нажала кнопку выключения, экран погас, и в комнате снова стало тихо.
И вместо того чтобы снова копаться в прошлом, Рита встала, подошла к окну и посмотрела на тёмные улицы, где редкие фонари бросали на асфальт жёлтые круги света. Где‑то там продолжалась чужая жизнь, полная своих радостей и тревог, а её жизнь была здесь — в этой квартире, с двумя спящими сыновьями, с чашкой на видном месте, с пакетом, который она отдала, чтобы освободить пространство не только в шкафу, но и в голове.
«Я не обязана быть такой, как на старых фото, — подумала Рита, чуть улыбнувшись самой себе в темноте. — Я могу быть просто собой. Разве этого недостаточно?».
Она ещё немного постояла у окна, вдыхая прохладный воздух, которым тянуло из приоткрытой форточки, а потом тихо прошла к кровати, легла и закрыла глаза. И впервые за долгое время уснула не с чувством вины за то, что чего‑то не успела, а с тихой уверенностью, что завтра она сделает ровно столько, сколько сможет, — и этого будет достаточно.
Читать далее:
Предыдущая часть:
Первая глава