Я не чинил радиоприемники. Я чинил людей. Или, по крайней мере, пытался склеить осколки их жизней, когда полиция разводила руками, а психиатры выписывали рецепты. Мой офис находился на чердаке старого доходного дома на Лиговском проспекте. Здесь пахло сыростью, старыми книгами и дешевым табаком. На столе лежал недопитый кофе и досье на очередного неверного мужа, которое я так и не открыл.
Телефон зазвонил в семь вечера. Звук был резким, как удар хлыста.
— Слушаю, — ответил я, не отрывая взгляда от серого неба за окном.
— Виктор Сергеевич? — голос женщины был тонким, натянутым, как струна перед разрывом. — Меня зовут Ольга Ветрова. Мне дал ваш номер следователь Лебедев. Он сказал, что вы беретесь за дела, которые другие считают невозможными.
Лебедев. Старый друг, который знал, что я люблю головоломки с подвохом.
— Зависит от определения «невозможное», Ольга. Что случилось?
— Мой сын… Артем. Ему восемь лет. Он… он видит то, чего нет. Или чувствует то, что принадлежит другим.
Я вздохнул. Обычно такие звонки заканчивались рекомендацией хорошего невролога.
— Галлюцинации?
— Нет, — твердо ответила она. — Боль. Чужая боль. Физическая. Когда кому-то рядом плохо, у него появляются синяки там же, где и у пострадавшего. Врачи говорят — психосоматика. Но врачи не видели, как он корчился от боли, пока его одноклассница ломала руку на физкультуре в соседнем классе.
Я замер. Рука сама потянулась к сигаретам, но я передумал.
— И кто сейчас является источником этой боли?
— Его учительница литературы. Марина Игоревна Соколова. Молодая, красивая, любимая всеми. Но Артем говорит, что ей ломают ребра. Каждую неделю. По вторникам и пятницам.
***
Квартира Ветровых находилась в районе, где время словно застыло в девяностых. Обшарпанные подъезды, запах капусты и кошачьей мочи. Ольга встретила меня в дверях. Она выглядела так, будто не спала неделю: глаза впали, волосы собраны в небрежный хвост, руки дрожали.
Артем сидел на кухне за столом, рисуя что-то карандашом. Мальчик был бледным, почти прозрачным, с огромными темными глазами, в которых читалась недетская усталость.
— Артем, это Виктор Сергеевич, — тихо сказала мать.
Мальчик поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, остановился на моем левом колене, и он поморщился.
— Оно ноет, — произнес он спокойно. — Когда идет дождь. И когда ты думаешь о том парне из банка. Тот, который упал с лестницы.
Холод прошел по спине. Дело в банке было пять лет назад. Никто, кроме меня и мертвеца, не знал деталей падения.
— Как ты узнал про банк? — спросил я, стараясь сохранить спокойствие.
— Боль имеет вкус, — ответил Артем. — Твоя боль tastes like rust and regret (ржавчина и сожаление). А боль Марины Игоревны… она пахнет духами и страхом. Горьким страхом.
— Кто причиняет ей боль? — спросил я, присаживаясь напротив.
Артем закрыл глаза.
— Не муж. Муж добрый, но слабый. Он боится ее тени. Боль приходит от женщины. От той, кто носит очки и пахнет мятой. У нее холодные руки. Она гладит Марину по голове, а потом… потом слышен хруст.
Ольга схватилась за край стола.
— Это завуч школы, Ирина Павловна. Лучшая подруга Марины. Они вместе работают уже три года.
***
Школа имени Ломоносова встретила меня запахом мела и влажной шерсти. Коридоры были пустыми, уроки уже закончились. Я нашел кабинет литературы на втором этаже. Дверь была приоткрыта. Внутри сидела женщина лет двадцати пяти, хрупкая, с каштановыми волосами, собранными в низкий хвост. Она писала что-то в тетради, и каждое движение давалось ей с видимым усилием.
Марина Игоревна Соколова.
Я постучал. Она вздрогнула, резко обернулась. В ее глазах мелькнул ужас, который она тут же попыталась скрыть за профессиональной улыбкой.
— Чем могу помочь?
— Виктор Кравцов. Частный детектив. Мне нужно поговорить с вами о вашем благополучии.
Улыбка сползла с ее лица.
— Моем благополучии?
— Ко мне обратились люди, которые беспокоятся за вас. Есть основания полагать, что вы подвергаетесь насилию.
Марина побледнела. Ее рука инстинктивно метнулась к груди, защищая ребра.
— Вы ошиблись адресом. Со мной все в порядке.
— Ирина Павловна знает об этом? — спросил я мягко.
Реакция была мгновенной. Зрачки расширились, дыхание сбилось.
— Ирина Павловна? При чем здесь она? Она… она моя наставница. Она помогает мне.
— Помогает или контролирует?
— Уходите, — прошептала она, и в ее голосе зазвенели слезы. — Пожалуйста, уйдите. Она услышит. Она всегда слышит.
В этот момент в коридоре раздались четкие, уверенные шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая женщина в строгом костюме. Седые волосы идеально уложены, очки в тонкой оправе, взгляд холодный и оценивающий.
Ирина Павловна Морозова.
— Что здесь происходит, коллега? — ее голос был бархатным, но в нем чувствовалась сталь. — Кто этот человек?
— Частный детектив, — ответил я, не сводя с нее глаз. — Проверяю информацию о возможном преступлении.
Ирина усмехнулась. Усмешка была красивой и жуткой одновременно.
— Преступлении? В нашей школе? Вы, видимо, перепутали нас с криминальной хроникой. Марина, идите домой. Отдохните. А вы, господин детектив, оставьте школу. Иначе я буду вынуждена вызвать полицию за нарушение общественного порядка.
Ее глаза встретились с моими. В них не было страха. Только абсолютная уверенность в своей власти. И что-то еще. Что-то знакомое. Патологическое желание обладать.
***
Три дня я наблюдал. Следил за Мариной, за Ириной, за бывшим мужем Марины, который действительно казался тюфяком. Но ни один из мужчин не подходил на роль агрессора. Зато поведение Ирины Павловны становилось все более тревожным. Она везде сопровождала Марину. На обедах, на педсоветах, даже когда та выходила в туалет.
Во вторник вечером, когда школа опустела, я увидел, как Ирина загнала Марину в свой кабинет. Дверь захлопнулась. Я подошел ближе, прислушиваясь. Тишина. А потом — глухой стук. Будто тело упало на ковер.
Я не стал ломиться внутрь. Я позвонил Ольге.
— Артем сейчас чувствует боль?
— Да, — голос матери дрожал. — Он кричит. Говорит, что ей очень больно. Что ей нечем дышать.
Я выбил дверь ногой.
Кабинет завуча был роскошным для школьного учреждения: тяжелые шторы, ковер, запах дорогих духов и мяты. Марина лежала на полу, скорчившись. Ирина стояла над ней, держа в руке тяжелый пресс-папье. Ее лицо было искажено яростью, но глаза оставались ледяными.
— Вы не имеете права! — закричала Ирина, увидев меня. — Это воспитательный процесс! Она слаба! Она хочет сбежать, предать меня, как предал меня мой муж!
Она подняла пресс-папье снова. Я бросился вперед, перехватил ее руку. Борьба была короткой. Ирина оказалась сильнее, чем выглядела, отчаяние придавало ей сил. Но я был моложе и злее. Я выкрутил ей руку, и пресс-папье со звоном упало на пол.
Марина застонала, пытаясь сесть. На ее боку проступало темное пятно.
— Почему? — спросил я, прижимая Ирину к стене.
Она смотрела на меня безумными глазами.
— Она должна была остаться! Я спасла ее от мира! От слабости! От боли! Я давала ей силу через боль! Как мне дали! Если она уходит, значит, моя жертва была напрасной! Моя боль была напрасной!
***
Артем перестал чувствовать боль Марины в тот же вечер. Когда полиция увозила Ирину, мальчик сидел на скамейке во дворе и рисовал солнце. Обычное, желтое солнце.
— Ей больше не больно? — спросил я, подходя к нему.
Артем посмотрел на меня своими серыми глазами.
— Нет. Теперь ей страшно. Но это ее страх. Не наш.
— А твой?
— Мой прошел, — он пожал плечами. — Боль ушла. Осталась только тишина.
Я посмотрел на небо. Дождь, наконец, прекратился. Облака разошлись, открывая кусочек бледного, но настоящего неба. Я достал сигарету, но не закурил. Просто подержал ее в пальцах, чувствуя, как старая травма в колене затихает, уступая место странному, непривычному ощущению покоя.
Иногда, чтобы исцелить другого, нужно сначала услышать его крик. Даже если этот крик звучит внутри тебя.