Екатерина не хотела переезжать к свекрови. Она сказала об этом Роману прямо, без обиняков, ещё когда он только предложил ей этот вариант — они сидели на кухне, Артём уже спал, и разговор получился из тех, что начинаются спокойно, а заканчиваются тишиной, в которой каждый остаётся при своём.
— Серьёзно, Рома. Мы с ней едва ладим, когда видимся раз в месяц. А тут три месяца под одной крышей.
— Кать, ну что ты. Мама нормальная. И потом — вы же обе одни будете. Ей веселее, и тебе спокойнее. И деньги сэкономим на съёме.
— Я не хочу экономить таким способом.
— Кать. — Он накрыл её руку своей. — Три месяца. Я заработаю, вернусь, снимем нормальную квартиру. Ну?
Она посмотрела на него. Роман умел вот так смотреть — не давил, не уговаривал долго, просто ждал. Она всегда сдавалась раньше, чем планировала.
— Три месяца, — повторила она. — И ни днём больше.
— Договорились.
Он уехал через неделю. Обнял Артёма, поцеловал Катю, сказал «всё будет хорошо» — и уехал. А она осталась с двумя чемоданами, шестилетним сыном и свекровью, которая встретила их у порога с пирогом и улыбкой.
***
Галина Николаевна была женщиной аккуратной во всём — в словах, в быту, в отношениях. Квартира у неё блестела. Каждая вещь стояла на своём месте, каждый коврик лежал ровно, каждая чашка в серванте была повёрнута ручкой в одну сторону. Екатерина заметила это в первый же день и поняла, что жить здесь с ребёнком будет непросто.
Артём был хорошим мальчиком. Но он был шестилетним мальчиком — живым, шумным, любопытным. Он не умел ходить, когда можно было бежать. Не умел говорить тихо, когда было что сказать. Не понимал, зачем чашки должны стоять ручками в одну сторону.
Первые дни Екатерина ходила за ним тенью — перехватывала, останавливала, шикала. Артём смотрел на неё с обидой: дома ему такого не запрещали.
— Мам, почему здесь нельзя бегать?
— Потому что это не наш дом.
— А чей?
— Бабы Гали.
— Она злая?
— Нет. Она просто привыкла к тишине.
Артём обдумал это.
— А я смогу привыкнуть к тишине?
— Попробуй, — сказала Екатерина.
Он старался. Честно старался — первые три дня.
***
Галина Николаевна делала замечания. Сначала — мягко, вскользь, с улыбкой.
— Катюш, он у тебя поздно ложится. Я к тишине привыкла, в десять уже сплю.
— Катюш, зачем так много сладкого? Зубы же.
— Катюш, пусть не бегает в ботинках от двери, я только помыла.
— Катюш, он оставил стакан на подоконнике. Там след останется.
Екатерина кивала и исправляла. Она понимала, что это не вредность — ну, не только вредность. Человек всю жизнь прожил один, выстроил свой порядок, и тут в этот порядок врываются двое чужих людей. Один из которых к тому же чужой вдвойне.
Потому что Артём был сыном Екатерины от первого брака. Роман принял его — искренне, без оговорок, называл сыном, возился с ним, читал на ночь. Но Галина Николаевна никогда не называла мальчика внуком. Говорила «мальчик», говорила «он», иногда — по имени. Но не внук. Никогда.
Екатерина не поднимала эту тему. Она вообще старалась не поднимать острых тем — берегла мир, берегла нервы, берегла эти три месяца, которые надо было просто пережить.
Однажды вечером Артём спросил:
— Мам, а бабе Гале я не нравлюсь?
Екатерина оторвалась от книги.
— Почему ты так думаешь?
— Она на меня смотрит вот так. — Он изобразил — прищур, поджатые губы, взгляд чуть мимо. Изобразил точно, и у Екатерины сжалось сердце.
— Она просто строгая. Она на всех так смотрит.
— На тебя тоже?
— И на меня тоже.
Артём помолчал, глядя в потолок.
— Я стараюсь не шуметь.
— Я знаю, солнышко. Ты молодец.
— Но всё равно что-то не так.
Екатерина не нашла что ответить. Просто погладила его по голове и выключила свет.
***
На четвёртой неделе разбилась чашка.
Артём задел её локтем, потянувшись за карандашом — белая, с синими цветами, стояла на краю стола. Упала и раскололась на три части. Артём замер, посмотрел на осколки, потом на мать.
— Я нечаянно.
— Я знаю. Не трогай, порежешься.
Она собрала осколки, попробовала склеить — получилось плохо, трещины были видны отчётливо. Поставила чашку обратно на полку и стала ждать.
Галина Николаевна вернулась с работы через час. Сразу увидела. Взяла чашку в руки, повертела.
— Это мамина была, — сказала она тихо. — Я её берегла тридцать лет.
— Галина Николаевна, он не специально. Я куплю похожую.
— Похожую не найдёшь.
— Я поищу. Постараюсь...
— Не надо искать. — Она поставила чашку обратно. — Не надо.
Больше в тот день она ничего не сказала. Ужинали молча. Артём ел быстро, не поднимая глаз, и ушёл из-за стола раньше обычного. Когда Екатерина вернулась с кухни, обнаружила, что посуду свекровь перемыла сама.
— Я бы сама помыла.
— Поздно.
Одно слово — и в них было столько всего, что Екатерина просто кивнула и ушла к себе.
***
Скандал случился в пятницу.
Артём прибежал с улицы раньше, чем Екатерина успела его встретить в коридоре. Они с мальчишками лепили что-то из земли во дворе — руки были тёмные по локоть. Влетел в гостиную, плюхнулся на диван, потянулся за пультом.
— Артём, стой! — крикнула Катя из кухни.
Поздно. На светлой обивке остались два бурых отпечатка.
Она отмыла сына, взялась за диван — чистила долго, тщательно, почти всё вывела. Артём сидел рядом на полу и смотрел виноватыми глазами.
— Мам, меня накажут?
— Нет. Но больше так не делай.
— Я не хотел.
— Я знаю.
— Мам, а можно мы уедем домой?
Екатерина остановилась. Посмотрела на сына.
— Скоро, — сказала она. — Папа вернётся, и уедем.
— Скоро — это когда?
— Через шесть недель.
Артём подумал.
— Это долго.
— Да, — согласилась она. — Долго.
***
Галина Николаевна пришла в половине восьмого. Прошла в гостиную за очками. Увидела пятно — почти невидимое, но она увидела.
Молчала долго. Екатерина стояла в дверях и не уходила — чувствовала, что сейчас что-то случится, и убегать было бы хуже.
— Я устала, — сказала наконец свекровь, не оборачиваясь. — Я очень устала.
— Галина Николаевна, я почти всё отчистила, там едва заметно...
— Я не про диван. — Она повернулась. Лицо было спокойным — слишком спокойным, так бывает, когда человек уже за гранью обычных эмоций. — Я устала от чужого ребёнка в своём доме. От этого шума, от этих следов, от того, что я хожу на цыпочках в собственной квартире.
— Он старается. Он очень старается, вы просто не замечаете.
— Может, и старается. Но это не мой ребёнок. И никогда моим не будет, сколько бы Рома себя ни уговаривал.
— Артём — сын вашего сына.
— Роман его не усыновлял.
— Это ничего не меняет.
— Для меня — меняет всё.
Вот оно. Екатерина почувствовала, как внутри что-то холодеет появилось понимание, что этот разговор нельзя остановить и, может быть, не нужно.
— Вы никогда его не принимали, — сказала она. — С первого дня. Думаете, он не чувствует? Дети всё чувствуют. Он меня спрашивает — почему баба Галя смотрит на него вот так. Как мне ему отвечать?
— Не учи меня обращаться с детьми.
— Тогда не говорите мне, что мой сын вам чужой. Он ребёнок. Ему шесть лет.
Галина Николаевна сделала шаг вперёд.
— Чтобы завтра тебя и ребёнка не было в моей квартире, — сказала она тихо, почти без интонации. — Слышишь меня? Завтра.
Развернулась и ушла к себе.
Екатерина стояла посреди гостиной и слышала, как в комнате Артёма работает мультик. Весёлая музыка, смех персонажей. Сын ничего не слышал.
***
Она зашла к себе, закрыла дверь и набрала Романа. Там была разница в два часа — он ответил после третьего гудка, голос сонный и встревоженный одновременно.
— Кать? Что случилось?
Она рассказала. Спокойно, без слёз, коротко. Факты.
Роман молчал дольше, чем нужно.
— Ну, Кать... мама нервная в последнее время, у неё давление. Ты же знаешь, как она...
— Рома.
— Ну что? Она же не со зла. Она вспыхивает и отходит.
— Она сказала, что Артём никогда не будет её внуком. Это не «вспыхнула». Это она сказала то, что думает.
Молчание.
— Она так не думает.
— Думает. Просто раньше не говорила вслух.
Он долго не отвечал. Екатерина слышала его дыхание, слышала какой-то шум на фоне — ветер, что ли, или техника работает. Ждала.
— Слушай, может, вы помиритесь с утра? На свежую голову, спокойно поговорите...
— Рома, она выставила нас за дверь. Меня и твоего сына.
— Он не... — Он снова осёкся.
Пауза была долгой.
— Я позвоню ей, — сказал он наконец. Голос стал другим — тише и серьёзнее. — Прямо сейчас.
— Хорошо. Но ты понимаешь: если мы уходим, я снимаю квартиру. На те деньги, которые ты присылаешь. Я просто хочу, чтобы ты это понимал.
Долгое молчание.
— Я перезвоню.
Он перезвонил через сорок минут. За это время Екатерина уложила Артёма — мальчик что-то почувствовал, засыпал долго, просил посидеть рядом. Она сидела и держала его за руку, пока он не провалился в сон.
— Мама согласна, что погорячилась, — сказал Роман. — Оставайтесь.
— Она сама это скажет?
— Кать, ну зачем это...
— Рома. Не ради себя прошу. Ради Артёма. Он спрашивает, почему баба Галя смотрит на него не так. Пусть хоть что-то изменится — хоть немного.
Долгая пауза.
— Хорошо. Я скажу ей.
***
Утром Галина Николаевна вышла на кухню, когда Катя кормила Артёма завтраком. Остановилась в дверях. Артём поднял голову от тарелки и посмотрел на неё — серьёзно, по-взрослому, ждал.
— Живите пока, — сказала свекровь, глядя куда-то в сторону окна. — Я вчера погорячилась.
Артём помолчал секунду. Потом сказал:
— Я больше не буду на диван с грязными руками.
Галина Николаевна посмотрела на него. Впервые — прямо, без прищура. Что-то прошло по её лицу — не улыбка, но что-то похожее.
— Ладно, — сказала она.
И прошла к чайнику.
Они пили чай втроём молча. За окном шёл дождь, Артём болтал ногами и смотрел в окно. Жизнь покатилась дальше — как будто вчера ничего не было.
Только Екатерина знала, что было. И что этот тихий мир на кухне — не настоящий мир, а просто перемирие. Что настоящий разговор — про Артёма, про то, кто он в этой семье и кем ему позволят быть, — состоится только когда вернётся Роман.
До его приезда оставалось шесть недель.
Екатерина допила чай, встала, вымыла кружку и поставила на место — ручкой в ту сторону, в которую положено.
Мелочь. Но сейчас это было важно.