При упоминании Говарда Филлипса Лавкрафта - мастера викторианского ужаса, на ум обычно приходит Ктулху. В памяти всплывают запретные манускрипты, щупальца, иннсмутские полулюди со своим Дагоном. И целый сонм то ли вымученных в лихорадке, то ли найденных в утробных звуках мифических имен: Б'гну-Тун, Ньярлатхотеп, Шуб-Ниггурат и Йог-Сотот - все они будто нарочно созданы, чтобы ломать об них язык.
Но Лавкрафт раскрывается не только там.
Не в пантеоне, культе и даже не в монстре, удобно вынесенном на обложку и, тем самым - понятым и "отложенным на полку". Подлинный лед мастера — по крайней мере тот, что всегда казался мне самым сильным, — возникает не от вида существа, а от пепла понимания: человек пришел слишком поздно. Мир существовал до него, мыслил без него, и его архитектор или, быть может, архитекторы могли иметь разные взгляды на нашу судьбу и предназначение. И мир вовсе не нуждается в наших объяснениях.
Эти идеи красной нитью проходят через его «Хребты безумия». Не потому, что это последнее слово или зрелое завещание мастера. У Лавкрафта были и более поздние вещи, и другие не менее программные для жанра тексты. Но «Хребты» кажутся мне одним из тех редких узловых произведений, где его философия ужаса собирается почти в чистом виде: древность, геология, наука, нечеловеческая цивилизация, палеонтология... и обветренная человеческая гордыня. Тайна пространства, в котором человек внезапно перестает быть мерой.
В «Хребтах безумия» страшен не сеттинг подземной Антарктиды. И не сама белая пустыня, хотя ее лаконичные, и, в то же время, мертвящие пейзажи, ощущаемая костями жуть непознанного работает безжалостно. Страшна неумолимая логика процесса: людей ведут карты и воля, приборы и дисциплина плана, привычка проверять гипотезу и доверять фактам. Это не сектанты и не суеверные искатели чудес. Они делают ровно то, что с эпохи Возрождения человек привык считать своим правом и оправданием: исследуют.
Но оказывается, что знание не спасает от Бездны. В лучшем случае оно лишь очерчивает ее границы.
В этом, на мой взгляд, и заключена одна из самых сильных лавкрафтовских интонаций: не тайная магия и не “ужасное существо” как таковое, а столкновение человеческого разума с такой хтонической древностью, перед которой сам человек делается поздней, хрупкой, почти случайной надстройкой. Чьим-то недоразумением. Наука не отменяет ужаса; напротив, именно она снимает с него туман суеверия и показывает, насколько глубоко он уходит в вещество мира.
При замысле «Сплетения» меня интересовала именно эта тональность страха. И она усложнялась... мутировала в процессе, разносясь в пространстве и времени... Впрочем, это тема не одной статьи...
(из заметок автора)
Не внезапная тварь из темноты, не проклятие в бытовом смысле и не декоративная “древность”, которую можно обвесить каменными масками, пылью и экзотическими именами. При создании романа меня занимал след системы — не обязательно злой или враждебной, но существовавшей раньше и "глубже" человека. Та система не обязана ненавидеть нас - ненависть слишком человечна, она неразрывно связана с соперничеством, борьбой идей. Соперничеством равных, понятных друг другу сил, пусть даже с различными, но понятными правилами и моралью.
Но если герой сталкивается с равнодушием неземного порядка, который он не может постичь? Порядка, где человек оказывается не целью, не вершиной, не избранником и даже не объектом неведомого разума, а просто пылью на поверхности извечного механизма.
Так появился замысел "Сплетения" - моего дебютного романа, с фрагментами которого я буду знакомить на этом канале.
И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни. (Быт 3:24)
-- Предисловие
1. Лик бездны
Из съестного осталось лишь полпакетика прогорклого арахиса, во фляге плещется пара капель. Спускаюсь по вздыбленным волнам крошащихся угольно-мерцающих обрывов — как по ступеням доисторических атлантов. Стонет плечо и, вынуждая прихрамывать, надрывается колено. Павербанк подает признаки скорой кончины, и я обхожусь полуоблезлой «зиппой»: чиркнув, запоминаю ближайшие контуры, вырезая их на миг из кромешной тьмы, зондирую подошвой рельеф и продвигаюсь на шаг-другой. Чирк — пара шагов. Своды облепляют тесные ряды спиралевидных наростов. Чуть задетые каской, те осыпаются зловонной трухой по спине и плечам. Матерясь, тру лицо грязным, насквозь промокшим рукавом. Тот «сверхъяркий, ударопрочный», и, казалось, надежно закрепленный на каске фонарь еще вчера отправился к глубинам местного канализационного стикса — всего лишь приток коллектора, всего один неудачный прыжок.
Увешанный наростами, словно гроздьями высушенных кишок в логове троллей, коридор, наконец, перестает петлять, и очередной всплеск искр выхватывает лишь прямые, сочащиеся чернилами потёков стены. Меж ними зияет библейская тьма. Медленно тяну носом, вникаю в запах — тот же густой настой из мышиной прели, сырых корней и плесени. Ни нот метана, ни резких «меток» многоножек.
Судя по диггерской карте, обвал одного из проходов обнулил мой расчет на возвращение через заброшенный с колониальных времен коллектор. Машинально чиркаю снова, как будто это изменит неизбежность — единственный путь лежит вниз по прямой. В непроглядную темень.
Чирк, два осторожных шага. Снова и снова. Под этот «искрометный» ритм вычерчивается прямой коридор полутора метров в ширину и примерно трех — в высоту. Двигаюсь легко — все те же серые высолы и черные потёки стен, те же причудливые космы сухой гнили и редкие зубы полусгнивших дамокловых балок. Главное — не разгоняться. Шаг, еще шаг. И еще тысяча. Не думать.
Полчаса ритмичного безмолвия за спиной, но тоннель неумолимо уходит все ниже, он и не думает кончаться. Все мучительнее впивается понимание: обратный путь потребует недюжинных сил. На горизонте сознания — тошнотворный вкус паники.
Кишки ворчат — голод расталкивает их все смелее. В призрачной вспышке искр чья-то юркая тень мелькает вдоль стены. И тут крысы! Представляю, как хватаю здоровенную, почему-то облепленную липкими струпьями тварь за мясистый, в кольцах щетинок хвост — та конвульсивно дергается, выворачиваясь для укуса, истошно пищит, сечет ладонь когтями… хвост бьется жирным червяком на крючке… Усмехаюсь. Нет, рановато.
Дефицит света исподволь обостряет остальные чувства — и в какой-то момент мозг решает поиздеваться: то слева, то сверху из глубины каменных толщ мерещатся обрывки монотонного, потаенного за стенами шепота или распева. К вкусу гнили в воздухе все отчетливее примешивается кровяной дух ржавчины и смутно знакомого благовония.
Но вскоре искры безжалостно выхватывают перед глазами глухую тупиковую стену. Только не так… В висках стучит. Стучит густо, ядовито, мучительно. Адски медленная капля ледяного пота змеится по спине. Меня шатает — цепляюсь за стену и сползаю на мокрые плиты. Во рту — судорожный сухой комок.
Без паники… Но первые ее ростки уже прорываются: подташнивает, мелко трясутся ладони, и, как назло, еще острее жажда. Нужно срочно найти выход: «эконом-режим» зажигалки сменяет тщедушный «светлячок» смартфона — неприкосновенный запас, правда, всего чуть больше половины заряда. Диггерский фонарь приберегу на что-то помасштабнее глухой каменной кишки.
Тупиковая стена немного шире самого туннеля. По ее углам на глазах рассыпаются почерневшие, изъеденные временем и влагой останки круглых деревянных колонн. Низ стен сочится бурым, в стыках плит мазутно бликуют лужицы. Простучав поверхности вокруг тупика, я не нахожу пустот, но, что удивительно, чувствую исходящее от них легкое тепло. Скребу глухую стену ножом — стружка липкой жирной сажи на лезвии. Вгрызаюсь ножом сильнее — та отходит легко, валится безвольными ломтями.
Нет, не может быть тупик… где-то скрыт проход… дверь… должен быть механизм, иначе какой смысл прорубать такой коридор?
Пласты сажи легко отделяются от бугристой кладки… Обнажая часть явно рукотворного рельефа. Пара минут — вот и оконце... Холодок по взмокшей спине. Чье-то легкое крыло у шеи… Черт! Почудится же…
Из оголенного фрагмента проступает костистая семипалая кисть, высеченная пугающе детально. Три коротких пальца кончаются приплюснутыми расширениями-площадками, от вида оставшихся четырех становится не по себе — начинаясь выше запястья условной «ладони», те веерообразно расправляются по сторонам. С карандаш толщиной, но вдвое длиннее всей ладони, на концах они обрастают плотью и внушительными серповидными когтями.
Под ней — мелкие фигурки наподобие жуков или, скорее, черепах, судя по панцирям. На их вытянутых шеях сидят лысые человеческие головы. Кроткие взгляды прикованы к пальцам-площадкам. Детализация поразительная.
Воображение преображает жутковатый барельеф в целую лавкрафтианскую мистерию, и едва приоткрывшаяся картина вздыхает неведомой хтонической мощью.
Бежать… бежать пока не поздно! Крик ребенка, заблудившегося под вечер на полузаброшенном кладбище.
Да черта с два! Жажда тайны сильнее. Всплеск адреналина только раззадоривает — ошметки древней сажи (а сажи ли…) разлетаются под быстрыми взмахами ножа, открывая все более тревожные детали… Барельеф заполняет всю стену.
Вскоре передо мной вид, превосходящий игру самого смелого воображения. В нижней части картины, вытянув тощие птичьи шеи и раскрыв рты, выстроились полукругом две дюжины «черепашек». Их головы внимают центральной фигуре, возвышающейся в мрачной безмятежности. Все пространство над ней — искусно высеченные переплетения тонких нитей, прикрывающих гротескное тело подобно вуали. Шесть семипалых рук веерообразно разведены по сторонам, две другие устремлены к земле. Ладони тех, нижних, массивнее, а пальцы — длиннее, чем на шести остальных, и, все же, дух бездны ни на что не опирается — он левитирует. Все конечности равномерно усыпаны спиралевидными завитками (шерсть?), в промежутках — арки жутковатых перепонок…
Странно, но среди всего множества рук не нашлось места голове. В центре — там, где соединяются все восемь чудовищных конечностей, слегка выдается округлая плоская площадка, обрамленная буграми «плечевых суставов». Очистив ее от многовековых наслоений, я замираю, пред глазами проступает нечто поразительно совершенное. Лицо. Утонченно бесстрастное, лоб мыслителя, мягкие впадины глаз. Лик греческого бога или же ангела. Безмятежная маска античной нирваны.
(Продолжение следует)
© Р. С. Кучумов, 2026
«Сплетение» — авторский научно-фантастический хоррор. Фрагмент публикуется правообладателем.
* * *
Такой фрагмент для меня важен не тем, что в нем уже что-то объясняется. Напротив: объяснение здесь было бы преждевременным и, наверное, даже вредным. Это только первая трещина в привычной картине мира.
В тех же «Хребтах безумия» меня всегда привлекал именно этот момент: герой еще продолжает описывать, классифицировать, сравнивать, но сам язык уже начинает дрожать, ему уже тесно. «Сплетение» начинается с такого же желания увидеть: соскоблить слой, добраться до формы, достичь... Но иногда под слоями сажи оказывается даже не прошлое. Нечто иное.
А что думаете Вы?
Полная версия «Сплетения» доступна на моем авторском сайте. Первые главы романа всегда можно читать бесплатно.