Утром её поздравляли с именинами. А ночью именинница переоделась в мужское платье, вывела из конюшни черкесского жеребца Алкида и ускакала к казакам. Дома её хотели видеть хозяйкой. Через несколько месяцев она уже служила в уланском полку под чужим именем, ходила в атаки, спасала офицера и берегла тайну, которую могли раскрыть голос, лицо или случайный женский взгляд.
Потом была встреча с Александром I. Государь спросил её прямо: "Я слышал, - сказал государь, - что вы не мужчина, правда ли это?" Дурова призналась – и всё равно осталась в армии. Ей дали новое имя, мундир, деньги на лошадь и право служить дальше.
Она воевала, служила при Кутузове, написала мемуары, а Пушкин хвалил её стиль: "Прелесть! Живо, оригинально, слог прекрасный". В старости Дурова жила в мужском костюме, требовала обращаться к ней как к Александрову и держала у себя собак и кошек, которых больше никто не брал.
День именин, после которого она исчезла
17 сентября 1806 года в доме Дуровых принимали гостей, поздравляли Надежду, рассматривали подарки. Отец, Андрей Васильевич, подарил ей 300 рублей. Брат Василий отдал золотые часы. Мать подарила золотую цепь. Отдельно было седло для Алкида – того самого коня, которого Надежда приручала сама и на котором собиралась уйти.
В доме говорили ласковые слова, благодарили, улыбались, хлопотали. Надежда держалась как обычно. Мужское платье уже было приготовлено.
Утром она вошла к отцу. На стене висела его сабля, оставшаяся со службы. Надежда взяла её, поцеловала и сказала: "Я буду носить тебя с честию".
Потом вернула саблю на место. День продолжался. В доме ещё никто не понимал, что вечерние объятия были прощанием.
Когда всё стихло, она взяла приготовленные вещи, пошла в конюшню, вывела Алкида, села в седло и поехала догонять казаков.
Девочка, которую воспитывал полк
В доме Дуровых ждали сына. Мать мечтала о мальчике, заранее называла его Модестом, а родилась дочь.
Позже Надежда сама рассказала эпизод, который трудно читать как обычное семейное воспоминание. Однажды в дороге младенец долго плакал. Мать не выдержала и выбросила ребёнка из окна кареты. После этого отец забрал её у матери и отдал на попечение гусару Астахову.
У Астахова Надежда росла среди коней, оружия и военной суеты. Он носил её на руках, сажал в седло, давал держаться за повод. Рядом чистили сбрую, седлали лошадей, командовали, собирались в дорогу – и всё это было для неё обычным детством.
Потом мать попыталась вернуть дочь к тому, что считала нормальным воспитанием. Начались уроки рукоделия, кружева, шитьё, вязание. У Надежды нитки путались, вещи портились, всё в руках рвалось и ломалось. Мать сердилась, наказывала, била по рукам.
После таких уроков девочка снова тянулась к конюшне. Там её ждали лошади, кожа, сено, железо и простые правила: держишь повод крепко – едешь, ослабишь – слетишь.
Алкид
Алкид появился в доме как конь, к которому боялись подходить.
Отец купил черкесского жеребца – дикого, злого, упрямого. Домашние смотрели на него издали. Протянуть руку к его шее и спокойно погладить не получалось: Алкид сразу показывал характер.
Надежда стала ходить к нему снова и снова. Приносила хлеб, сахар, соль, таскала овёс, разговаривала, гладила, ждала. С людьми она часто была резкой, но с Алкидом могла часами добиваться одного: чтобы он подпустил её ближе и не шарахнулся.
Потом начались тайные вылазки. Она приходила в конюшню, выводила жеребца, садилась верхом со ступеней крыльца и скакала по двору. Дом ещё спал или делал вид, что ничего не замечает, а она уже училась держаться на коне, который мог сбросить её в любую минуту.
Мать считала это безумием. Надежда всё равно шла к Алкиду.
К тому времени, когда она решила бежать, у неё был конь, на котором можно было уехать по настоящей дороге.
Жена и мать
До побега её жизнь уже пыталась повернуть к браку.
В юности рядом появился молодой Кирияков. Были встречи в церкви, разговоры, кольцо, надежда на свадьбу. Сама Дурова потом признавалась: если бы тогда её отдали за него, она, возможно, рассталась бы со своими воинственными планами.
Мать Кириякова спросила о приданом. Приданое оказалось бедным: несколько аршин лент, полотна и кисеи. После этого сыну запретили думать о Надежде. Несколько аршин ткани решили больше, чем кольцо и разговоры в церкви.
Потом она всё-таки вышла замуж. Мужем стал Василий Чернов, чиновник земского суда. У них родился сын Иван. Поэтому в 1806 году Дурова уходила из дома уже с прошлым, которое плохо стыковалось с образом юного улана: за спиной были брак, ребёнок и семейная жизнь, о которой она потом почти не рассказывала.
В "Записках" она подробно вспоминала коня, полк, дорогу, разговор с императором. О муже и сыне почти молчала. Там ей важнее был другой образ: человек в седле, с новым именем и с правом служить.
Побег к казакам
За два дня до именин из города выступили казаки. Для Надежды это стало удобным случаем.
Она понимала, что одной ей трудно сразу попасть в регулярные войска. Сначала нужно было выйти из дома и оказаться среди людей, где мужское платье, уверенный вид и хороший конь могли заменить бумаги.
После ночного ухода она добралась до казаков и явилась к полковнику. Назвалась дворянином, который ушёл из дома без родительской воли, и попросила принять её хотя бы до тех пор, пока не доберётся до регулярных войск.
Полковник колебался. Юный вид, отсутствие бумаг, странная история – всё это могло насторожить. Но есаул посоветовал взять молодого человека с собой. Так Надежда попала в первую сотню.
У казаков она не могла задержаться надолго. Там бороды были частью мужского облика, и её гладкое лицо рано или поздно вызвало бы вопросы. Нужно было уходить к регулярной кавалерии.
С этого дня её могло выдать что угодно: голос, лицо, слишком тонкая фигура, неловкий жест, женский взгляд из толпы. В одной корчме хозяйка и другие женщины почти угадали тайну: слишком бела, слишком стройна, слишком похожа на девушку.
Надежде приходилось помнить об этом каждую минуту.
Гродно. Одна
В Гродно она осталась без своих. В "Записках" осталась фраза: "Гродно. Я одна! совершенно одна!"
При ней был конь. В кармане оставались деньги. Рядом уже не было ни семьи, ни полка, который считал бы её своей.
В городе шла вербовка улан. Музыка, шум, танцы, мазурка – всё было устроено так, чтобы увлечь молодых людей в полк. Надежда, готовая идти на войну, испугалась не боя. Её пугала эта публичная пляска, толпа, чужие руки, необходимость оказаться слишком близко к людям, которые могли рассмотреть её внимательнее, чем нужно.
И всё же именно там она попала к ротмистру Казимирскому.
Она снова назвалась дворянином. Теперь – Александром Васильевичем Соколовым. Возраст тоже сбавила примерно на шесть лет. Безусое лицо тогда меньше бросалось в глаза: совсем молодой дворянин мог ещё выглядеть мальчишкой.
Казимирский поверил ей на слово. Так началась служба в Конно-польском уланском полку.
Очень быстро стало ясно, что военная жизнь состояла не из красивых картинок. Её учили маршировать, рубиться, стрелять, владеть пикой, ухаживать за лошадью, седлать, чистить, подчиняться приказу. Пика казалась тяжёлой, сапоги – почти железными. Денег не хватало. В дороге и на квартирах приходилось терпеть холод, неудобство, скудную еду. В Литве она выкапывала оставшийся в земле картофель и складывала его в фуражку.
Служба вблизи выглядела так: усталые руки, тяжёлое снаряжение, чужая команда и постоянная осторожность, чтобы не выдать себя.
Как она отдала Алкида раненому офицеру
В первом большом бою Дурова ещё плохо понимала порядок атаки. Эскадроны двигались, команды тонули в шуме, свои то шли вперёд, то откатывались назад. Она держалась в седле и старалась не отстать.
При Гутштадте она заметила русского офицера, который остался без помощи. Вокруг уже снова шла чужая конница. Дурова развернула Алкида и поскакала к нему.
Она сумела добраться до офицера и посадила его на своего коня. Алкид унёс раненого из опасного места, а сама Дурова осталась пешей среди боя. Для кавалериста это была почти катастрофа: без лошади он терял скорость, защиту и возможность держаться рядом со своими.
Позже она ругала себя за этот порыв и думала уже не о награде, а об Алкиде. Где он теперь? Вернётся ли? Для неё это был не казённый конь, а тот самый жеребец, которого она приручала дома и на котором ушла в побег.
За спасение офицера Дурова получила Георгиевский крест. Но в её собственном рассказе сцена держится не на награде, а на другом: она увидела человека без помощи, отдала ему своего коня и сразу осталась одна посреди боя.
Война без картинки
После первых столкновений началась другая война – длинная, утомительная, с переходами, тревогами, ожиданием приказов, коротким сном и резкими подъёмами.
Дороги, плохие квартиры, голод, чужие люди под одной крышей, командиры, товарищи, ночёвки, тревоги – всё это тоже было службой. Надо было держаться в седле и следить за каждым словом, жестом, движением.
При Фридланде полк оказался в тяжёлой ситуации. Дурова вспоминала шум, движение, потерянные команды, полки, которые меняли направление, людей, которых на мгновение видишь рядом и сразу теряешь из виду. Она пыталась вывести из опасного места улана, следила за своими, ловила команды, держалась в строю.
Ещё недавно она боялась вербовочной пляски в Гродно. Теперь ей нужно было выдержать там, где никто не оставлял времени на страх.
Прощание с Алкидом
После возвращения войск в Россию Дурова потеряла Алкида.
Того самого черкесского жеребца, которого приручала хлебом и сахаром. Того, на котором ушла из дома. Того, кого отдала раненому офицеру и потом получила назад. После несчастного случая Алкид погиб.
Она просила разрешения похоронить его. Товарищи вырыли яму. Надежда осталась на могиле до ночи.
Для другого кавалериста это была бы потеря хорошей лошади. Для неё – конец пути, который начался в родительской конюшне. Дом остался позади, денег было мало, в полку она всё ещё берегла тайну. Алкид прошёл с ней от ночного побега до войны. Теперь исчез и он.
Письмо домой
Тайна раскрылась не из-за осмотра и не из-за случайной оговорки. Дурова сама написала отцу.
В письме она объясняла, что ушла из дома, и связывала этот шаг с семейной жизнью, от которой хотела вырваться. Отец переслал письмо матери. Та уже была больна. Когда она прочла, что дочь вспоминала её строгость, произнесла: "Она винит меня?"
После этого мать умерла.
Андрей Васильевич стал добиваться возвращения дочери. Он писал прошения, искал, через кого можно повлиять на дело, и объяснял, что Надежду нужно вернуть домой. В одной из просьб появилась формула: "иметь её дома хозяйкою".
За этой сухой фразой стояла очень конкретная жизнь: дом, ключи, кладовые, стол, гости, женские обязанности, ежедневный порядок под чужим взглядом. Отец просил вернуть не улана Соколова, а дочь, которая снова заняла бы место в семье.
В полку после этого всё изменилось. Дуровой запретили свободно передвигаться, у неё отобрали оружие и отправили в Петербург – к императору. Ещё недавно она сама выбирала дорогу. Теперь её везли туда, где за неё могли решить всё.
Перед Александром I
В Петербург она ехала уже не как свободный беглец. Её тайна была известна. В любой момент всё могло закончиться возвращением домой и запретом на службу.
Государь спросил прямо: "Я слышал, - сказал государь, - что вы не мужчина, правда ли это?"
Дурова призналась.
Когда речь зашла о возвращении домой, она упала к ногам Александра и попросила: "Не отсылайте меня домой, ваше величество!"
Она просила оставить ей вполне конкретные вещи: мундир, службу, седло, право держаться за повод вместо пялец.
Александр I не отправил её назад. Он разрешил продолжить службу, произвёл в офицеры, перевёл в Мариупольский гусарский полк и дал другое имя. С прежним Соколовым пора было расставаться. Фамилия Дурова тянула за собой родительский дом. Император сказал: "И будете называться по моему имени - Александровым!"
Император просил её не раскрывать тайну и унести новое имя с собой в могилу. Тогда это звучало как условие службы. Много лет спустя, уже после смерти Дуровой, эта просьба отозвалась у её гроба.
Александр выделил ей 2000 рублей серебром – на дорогу, мундир и покупку лошади. Гусарский мундир стоил дорого: шнуры, отделка, металлическая фурнитура. Ещё были портные, которые снимали мерки и могли заметить больше, чем следовало. В такой истории молчание тоже стоило денег.
После потери Алкида новая лошадь была не роскошью. Дурова снова могла быть кавалеристом, а не пешим человеком при кавалерии.
Александров
В Мариупольском гусарском полку ей пришлось заново входить в офицерскую жизнь. Другая форма, другие люди, другие правила. Но теперь за ней стояло решение императора.
Мужское платье давно стало для неё привычнее женского. В седле она держалась спокойнее, чем в гостиной. В походе знала, что делать с поводом, приказом и дорогой. За рукоделием всё по-прежнему было бы мучением.
Тайна никуда не делась. Светский разговор, внимательный взгляд женщины, случайная близость могли быть опаснее строевой проверки.
Позже она ушла из Мариупольского гусарского полка в Литовский уланский. Объясняли это по-разному. По одной версии, в Александра Андреевича влюбилась дочь командира, а отец сердился, что молодой офицер не делает предложения. По другой – гусарская жизнь оказалась слишком дорогой. Мундир, свет, офицерские привычки требовали денег, а чужие чувства могли стать для Дуровой настоящей ловушкой.
В 1812 году молодая польская попадья проявила к ней почти девичье увлечение. Принесла кофе, попросила кольцо на память, получила силуэт и пряжку, спрятала силуэт за косынкой и тайком целовала его при муже. Окружающие видели молодого офицера. Дурова знала то, чего им знать нельзя.
1812 год
К началу Отечественной войны 1812 года Дурова уже держалась не на одной удаче. Она была офицером с опытом службы.
В кампании 1812 года она командовала полуэскадроном, участвовала в боях, во время событий вокруг Бородина получила контузию ноги, но осталась в строю. После контузии она не спешила к медикам. Дело было не только в выносливости: врачебный осмотр мог открыть то, что она скрывала годами.
В её записках война часто видна через вещи, погоду, усталость. О Бородинском сражении она заметила почти буднично: "эскадрон наш несколько раз ходил в атаку, чем я была очень недовольна: у меня нет перчаток, и руки мои так окоченеют от холодного ветра, что пальцы едва сгибаются".
Бородино у Дуровой осталось не картой с корпусами и батареями, а холодом, атаками и руками без перчаток. В её записи эскадрон несколько раз ходил в атаку, ветер пробирал до костей, пальцы едва сгибались.
После этих боёв она некоторое время была адъютантом при Кутузове. Фельдмаршал знал её тайну, но держался с ней как с офицером: поручения, служба, порядок при штабе.
Отпуск закончился, и Дурова снова вернулась в армию. Она участвовала в заграничном походе; в её послужном списке остались Гамбург и крепость Модлин.
В 1816 году она вышла в отставку штабс-ротмистром и получила пожизненную пенсию. Служба закончилась, но к дому, кладовым и роли хозяйки, ради которой её когда-то пытались вернуть, она уже не вернулась.
Записки
После службы осталась рукопись.
Дурова писала о себе сама. В её "Записках" много дороги, коней, офицеров, бытовых сцен, страха разоблачения, радости свободы, усталости, самолюбия и резкости. Там есть фраза, в которой слышен её побег: "Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец уделом моим навсегда!"
Эти воспоминания трудно читать как обычный военный дневник. На одной странице она пишет как офицер, которому важны приказ, честь и служба. На другой – как дворянская женщина, которую задевает невежливость за столом. Она будто примеряет к себе разные ответы и ни один не отдаёт читателю окончательно.
В её мемуарах рядом живут офицер русской армии, женщина-дворянка, кавалерист-девица, Александров в мундире и Дурова на обложке книги. Она надела форму, получила мужское имя, выбила себе право служить, но не стала удобной схемой.
Сначала рукопись не сразу нашла путь к печати. Дурова отправила её издателю Н. Р. Мамышеву и четыре месяца ждала ответа. Ответа не было. Тогда через брата Василия рукопись дошла до Пушкина.
Письмо к Пушкину начиналось без долгой светской прелюдии. Она сразу говорила, зачем пишет:
"Чтоб не занять напрасно ни времени, ни внимания вашего, спешу сказать, что заставило меня писать к вам: у меня есть несколько листов моих записок; я желал бы продать их и предпочтительно вам. Купите, Александр Сергеевич! Прекрасное перо ваше может сделать из них что-нибудь весьма занимательное для наших соотечественниц, тем более что происшествие, давшее повод писать их, было некогда предметом любопытства и удивления. Цену назначьте сами; я в этом деле ничего не разумею и считаю за лучшее ввериться вам самим, вашей честности и опытности."
После этого она добавляла, что записки не предназначались для печати и отдаёт их Пушкину "как они есть, без перемен и без поправок".
После армии, побегов, боёв и императорского кабинета она снова ждала чужого решения. Теперь не приказа о службе, а ответа на рукопись. В военном деле у неё уже были чин, крест, имя Александров и право носить мундир. В литературе она снова входила в комнату, где не знала правил.
Пушкин сразу почувствовал материал. Его оценка была короткой и точной: "Прелесть! Живо, оригинально, слог прекрасный". В 1836 году отрывок напечатали в "Современнике", затем книга вышла полностью.
Он писал о её судьбе: "Судьба автора так любопытна, так известна и так таинственна". Пушкин увидел в этой рукописи военный случай, литературный характер и судьбу, которую трудно было пересказать одной строкой.
Но и здесь случилось столкновение. Дурова не хотела, чтобы её настоящее имя раскрывали. Пушкин в предисловии назвал автора Надеждой Андреевной Дуровой. Для литературы это было событие, для неё – нарушение границы, которую она столько лет охраняла.
Пушкин советовал ей вступать в литературу так же отважно, как когда-то она вступила на военное поприще. Сначала Дурова добилась права служить. Потом стала добиваться права самой рассказать, кем была.
Петербургская слава
После публикации она на время оказалась в столичном свете. Её принимали в Петербурге, она бывала в Зимнем дворце. Николай I и великий князь Михаил Павлович здоровались с ней за руку. Для бывшего штабс-ротмистра Александрова это было привычнее, чем реверансы и дамские разговоры.
Императрица водила её по дворцовым залам, показывала редкие вещи, спрашивала мнение о батальных картинах. Дурову снова рассматривали. Только теперь не в корчме, где женщины шепчутся о слишком стройном улане, а в залах, где её история уже стала литературной редкостью.
Потом эта столичная полоса оборвалась. Она прожила в Петербурге несколько лет, издала книги, получила похвалы от известных литераторов – и вернулась в Елабугу.
Как из неё сделали символ
В начале ХХ века биографические публикации всё чаще предлагали смотреть на Дурову через патриотический образ. В 1908 году Лидия Чарская написала повесть "Смелая жизнь". Там Дурова стала русской Жанной д’Арк, девицей, которая идёт служить Родине и своим примером должна учить юного читателя.
У Чарской Дурова превратилась в героиню для воспитания. В такую фигуру плохо помещались споры с матерью, бегство из дома, муж и сын за краем "Записок", злость на раскрытое имя и требование говорить с ней в мужском роде. В повести оставалась чистая линия: девица, Родина, подвиг.
В 1940-е годы её снова вспоминали в агитационной печати как пример женского патриотизма. Мундир оставляли. Коня оставляли. Георгиевский крест оставляли. Всё, что мешало сделать из неё ровный символ, отодвигали в сторону.
Сама Дурова в "Записках" всё время ускользала от простого ответа. После неё другие ответы стали давать за неё.
Женщина, которая не вернулась
В Елабуге её видели коротко остриженной, в мужском костюме, с резкими манерами и длинным чубуком. Привычной старой дворянкой она не выглядела; роль почтенной дамы ей тоже была чужда.
Она жила в доме младшего брата. Рядом был слуга Степан. На улицах Дурова появлялась в мужском костюме или в мундире без эполет. От знакомых требовала говорить с ней в мужском роде и сама говорила от лица Александра Александрова.
Горожане знали её историю. Кажется, давно перестали удивляться.
Она подбирала собак и кошек, держала у себя брошенных и увечных животных. Помогала тем, кто обращался за поддержкой. Её дом постепенно становился убежищем для тех, кому было некуда идти.
Бывали у неё и приятели. В доме городского головы Ивана Васильевича, отца будущего художника Шишкина, её звали на балы. Там Дурова танцевала только с дамами – как офицер.
Даже после смерти спор не закончился. Дурова завещала похоронить себя в мужской одежде и отпевать как раба Божьего Александра. Священник не решился нарушить церковные правила и отпел её как Дурову.
Воинские почести ей всё же отдали. Над могилой прозвучал троекратный оружейный залп.
А сын Иван, которого она когда-то оставила, прожил свою жизнь отдельно от этой легенды. Его определили в Императорский военно-сиротский дом. Потом он служил в Петербурге – в Адмиралтействе, на таможне, в Комиссариатском департаменте. Женился, дослужился до коллежского советника и умер в 1856 году, на десять лет раньше матери.
Дурова пережила сына. В её "Записках" много Алкида, полка, дороги, императора, свободу, Пушкина. Про Ивана там почти тишина.
И вот тут уже не получается удобно разложить всё по полкам. Георгиевский крест был. Бородино было. Право жить Александровым она себе выбила. И ребёнок, которого она оставила, тоже был.
Я, честно, больше всего спотыкаюсь об Ивана. Про коня она написала так, что его запоминаешь по имени. А сын в её книге остался почти за кадром. Вы как это читаете – как цену свободы или как поступок, который никакой мундир уже не перекрывает?