Деревня стала сниться мне всё чаще. Будто кто-то тихонько тянет за ниточку памяти, и я снова там — на пыльной дороге, среди высоких трав, где воздух пахнет скошенной травой, дымом из печных труб и чуть-чуть — лошадиной шерстью. Мы уехали оттуда в девяносто четвёртом, а она всё не отпускает.
А тут ещё звонок от младшей дочки, Лены. Она сейчас живёт в той самой деревне, где я родилась и выросла. И вдруг спрашивает:
— Мам, а наша лошадь Машка, которая была у нас, она где?
Я на секунду замерла. Столько лет прошло, а имя прозвучало так, будто это было вчера.
— Мы её продали Кузьме, когда уезжали, — ответила я спокойно, а внутри всё сжалось.
И тут Лена говорит тихо, будто боится спугнуть воспоминание:
— А я её видела, мам. Она уже старенькая… ходит потихоньку.
У меня в горле встал комок. Не от грусти даже, а от какого-то тёплого, щемящего чувства: значит, живёт. Значит, там, в родной стороне, всё ещё стучат по земле знакомые копыта, пусть и не так бодро, как раньше.
Когда мы брали Машку в колхозе, ей было три года. Небольшая, рыжая, с живым огнём в глазах — настоящая бестия. Несколько дней её пытались приучить: и к верховой езде, и к упряжи.
Но она не сдавалась. Упиралась, вставала на дыбы, брыкалась, ложилась и каталась по земле так, что даже крепкие мужики только руками разводили: «Ну и характер!» Но в итоге всё-таки смирилась. Не потому, что сломалась, а будто поняла: эти люди — свои.
И стала наша Машка послушной. Детей обожала. Они висли на ней, залезали под живот, тянули за гриву — а она только терпеливо переступала, ни разу не дёрнулась, не наступила. Словно знала: это свои, маленькие, им можно всё.
Только вот ходить шагом она так и не научилась. Всё время бежала рысью. Сколько ни нагрузишь телегу — хоть сено, хоть мешки с зерном, — она всё равно мчалась вперёд, будто боялась опоздать.
А зимой на санях с ней вообще было приключение: шаг у неё был широкий, и из-под копыт во все стороны летел снег — прямо в лицо тем, кто сидел в санях. Мы хохотали, отмахивались, стряхивали белые комья снега с шапок и варежек, а она бежала себе дальше, довольная.
Я тогда работала заведующей на ферме и почти каждый день ездила на Машке на работу. Телега была старая, с деревянными колёсами — никакой резины. И когда Машка неслась по дороге, эта телега гремела на всю округу. Соседи, заслышав грохот, улыбались и говорили: «Ну вот, несётся наша лягушонка в коробчонке!» И в этом прозвище не было ни капли обиды — только тепло, только своё, деревенское.
Сейчас, когда я вспоминаю тот грохот колёс и её бодрую рысь, мне кажется, что это был звук моего счастья. Обычного, будничного, но такого настоящего.
А теперь Лена говорит, что видела её. Старенькую, степенную, уже без прежней прыти. И я улыбаюсь сквозь слёзы: хорошо, что она там. Пусть ходит потихоньку, пусть жуёт траву на лугу, пусть помнит тех, кто когда-то любил её и терпел её упрямый нрав.
Иногда мне кажется, что деревня снится так часто именно потому, что там остались не только дома и тропинки, но и те, кто нас любил и терпел — даже если это была просто упрямая рыжая лошадь.
А у вас были такие «свои» животные, которых до сих пор вспоминаете? Расскажите в комментариях — очень хочется почитать ваши истории. 💛
Спасибо что дочитали просьба подписаться, поставить лайк и написать комментарий. Буду очень признательна.