Лада стояла у окна и смотрела, как муж выбивает коврик о бордюр возле подъезда — методично, с каким-то остервенением, будто мстил этому коврику за то, что тот вообще существует, — а потом перевела взгляд на телефон, где в чате его друзей, забытом открытым на столе, висело сообщение от Аркаши: «Серёга, ну чё, в пятницу сбор в девять. Я Вадика беру, он обещал коньяк армянский».
Она перечитала это трижды, хотя могла бы и не перечитывать, потому что суть улавливалась с первого слова. В груди стало горячо, и захотелось взять этот телефон и швырнуть в стену, но вместо этого Лада аккуратно положила его экраном вниз и пошла в детскую, где младшая, Дашка, размазывала по столу пластилин, а старший, Егор, сидел в наушниках и делал вид, что делает уроки, хотя на экране планшета явно мелькали какие-то стрелялки.
— Егор, ты вообще собираешься алгебру делать или до ночи сидеть будешь? — спросила Лада таким тоном, что сын тут же выдернул наушники, и они повисли у него на шее, издавая едва слышное «тыц-тыц-тыц».
— Мам, ну я после ужина, честно. Задали три номера всего.
— После ужина у тебя голова не варит. Ты после ужина тупишь и хочешь спать, давай сейчас, пока я Дашку купать не пошла.
Егор вздохнул с тем драматизмом, с каким вздыхают все тринадцатилетние дети, когда их заставляют делать что-то полезное, и захлопнул чехол планшета. Лада подхватила Дашку, которая уже успела измазать пластилином не только стол, но и собственные волосы, и понесла в ванную, попутно думая о том, что надо бы поговорить с Сережей до пятницы. Обязательно поговорить, потому что если опять всё пойдёт по накатанной, то она просто не выдержит, лопнет, как перетянутая струна.
В ванной Дашка визжала и брызгалась, а Лада пыталась отскрести пластилин от её волос и одновременно слушала, как хлопает входная дверь. Это муж зашёл, и теперь он, судя по звукам, снимал кроссовки в коридоре и шуршал каким-то пакетом. Лада машинально прикинула, сколько он потратил, а потом вспомнила, что молоко заканчивалось, и немного успокоилась, решив, что, наверное, он молоко и купил, и хлеб, как она просила.
— Лад, ты где? — крикнул Сережа из коридора.
— В ванной, Дашку мою. Она в пластилине вся, как чёрт знает кто.
— Я курицу взял гриль, там акция была. Давай на ужин картошки нажарю, а то ты там возишься долго.
Лада на секунду перестала тереть Дашкину голову и задумалась: курица гриль — это, конечно, хорошо, не надо стоять у плиты два часа. Но сколько она стоила, даже по акции, и почему он не спросил, прежде чем покупать. У них в холодильнике ещё суп с фрикадельками недоеденный стоит, и котлеты позавчерашние. Если так разбрасываться деньгами, то до зарплаты они опять будут сидеть на макаронах с сыром, и не факт, что с сыром, а не просто с маслом.
Она вытерла Дашку полотенцем, натянула на неё пижаму с зайцами, вытолкала в коридор скомандовав «иди к папе, пусть он тебе мультик включит», а сама задержалась у зеркала, вглядываясь в своё лицо, которое за последние два года стало каким-то заострившимся, и под глазами залегли тени, которые не скрывал уже никакой консилер. Лада подумала, что ей тридцать два, а выглядит она на сорок пять, и это несправедливо, потому что Серёга, которому тридцать четыре, до сих пор похож на студента. И когда они идут вместе, на неё смотрят как на его старшую сестру, а то и на мать.
Когда она вышла на кухню, Сергей уже резал курицу большим ножом, неаккуратно, так что жир брызгал на столешницу, а Дашка сидела на полу, привалившись спиной к его ноге, и смотрела в телефоне какой-то дурацкий ролик про говорящие яйца. Вся эта картина была бы даже умилительной, если бы Лада не помнила про сообщение от Аркаши.
— Серёж, ты телефон на столе забыл, — начала она как бы между прочим, — там Аркаша пишет, в пятницу сбор в девять.
Сергей перестал резать курицу и повернулся к ней, держа нож в одной руке, а другой вытирая жирные пальцы о штаны, и это почему-то взбесило Ладу больше всего. Он вытирает пальцы о штаны, а не о полотенце, которое висит в полуметре от него.
— Ну, пишет, — сказал Сергей осторожно, как сапёр, который щупает почву перед тем, как сделать шаг, — а чё такого-то?
— А чё такого-то, Серёж? Чё такого-то? У нас дети, ты их видишь по полчаса в день. Егор с тобой вообще разговаривать перестаёт, потому что ты вечно то на работе, то в телефоне, то с пацанами своими куда-то сваливаешь. А теперь опять пятница, и сбор, и коньяк армянский.
— Лад, ну ты чего начинаешь-то сразу? Я ещё никуда не ушёл. Может, я и не собирался, а ты уже наезжаешь.
— Не собирался? А почему ты мне про пятницу не сказал? Почему я должна узнавать это из чата, который ты забыл закрыть? Ты бы мне сказал вообще или опять поставил бы перед фактом за час, как в прошлый раз, когда ты к Максу уехал якобы колесо подкачать, а вернулся в два ночи и от тебя несло?
Сергей положил нож на стол, и тот звякнул о тарелку.
— Слушай, ну я устаю на работе, имею я право раз в неделю с мужиками посидеть или нет? Я пашу, между прочим, без выходных почти, две смены подряд беру, чтобы нам на всё хватало. И чё, мне теперь вообще из дома не выходить?
— Ты устаёшь на работе? А я, по-твоему, на курорте? Я с твоими детьми сижу с утра до ночи, я им и мать, и отец, и повар, и уборщица, и аниматор. Я даже в туалет спокойно сходить не могу, потому что Дашка орёт под дверью. Ты же её не учишь ничему, ты ей мультики включаешь и всё! Ты когда последний раз с Егором уроки делал? Когда ты вообще знаешь, что у него за четверть по математике тройка намечается? Тебе это вообще интересно?
Сергей стоял теперь, опершись спиной о кухонный шкаф, и смотрел на Ладу с тем выражением, которое она ненавидела больше всего, — смесью вины, раздражения и упрямства, когда человек понимает, что он неправ, но будет стоять на своём до последнего.
— Я Егору в прошлые выходные помог с физикой, между прочим, — сказал он.
— В прошлые выходные? Серёж, в прошлое воскресенье ты спал до обеда, потом смотрел футбол, потом уехал в гараж к Коляну и вернулся вечером. Какой Егор, какая физика, ты что, издеваешься?
— Лад, ну я не помню точно, когда это было, но я помогал. Я помню, что мы сидели с ним, что-то разбирали про эти, как их, про силу трения, — он запнулся, явно понимая, что врёт неубедительно, и добавил уже с нажимом, как будто громкостью можно придать словам достоверность, — а то, что ты меня сейчас во всём обвиняешь, это вообще нечестно! Я деньги в дом приношу, я не пью каждый день, не гуляю до утра, не бью тебя, в конце-то концов. Я нормальный мужик, а ты меня пилишь за каждую мелочь, как будто я последний алкаш с лавки у подъезда!
Дашка, которая до этого момента была полностью поглощена происходящим на экране, вдруг заревела. Лада тут же подхватила её на руки, хотя девочка была уже довольно тяжёлая, и одновременно пыталась продолжать разговор, потому что если сейчас замолчать и уйти, то всё останется невысказанным и сгниёт внутри, и в следующий раз будет ещё хуже.
— Нормальный мужик, значит? Нормальный мужик — это тот, который с детьми время проводит, который жене помогает, который понимает, что у него семья. Ты когда с Егором последний раз гулял вдвоём? Когда ты с Дашкой в парк ходил? Она тебя, по-моему, уже бояться начинает, ты ей чужой дядька, который приходит вечером, садится за стол, ест и идёт спать.
— Я не чужой дядька, ты зачем при ребёнке такое говоришь? — Сергей повысил голос, и Дашка заревела ещё громче.
Лада машинально прижала её к себе, прикрывая ладонью затылок, хотя никто никого не бил и даже не замахивался, но этот жест получился сам собой, защитный, инстинктивный, как у кошки, которая заслоняет котёнка от угрозы.
— А ты не ори при ребёнке, если не хочешь, чтобы она слышала! — почти выкрикнула Лада, и слёзы уже стояли в горле. Но она держалась, потому что если заплакать сейчас, то он скажет — «ну вот, опять истерика», и разговор превратится в монолог, где она рыдает, а он закатывает глаза.
Из комнаты вышел Егор, снявший наконец наушники, и встал в дверном проёме кухни, глядя то на мать, то на отца, и лицо у него было такое, что Ладе стало страшно. Как будто он уже сто раз видел эту сцену и знает, чем она кончится, и просто ждёт, когда они перестанут орать и разойдутся по углам.
— Мам, пап, вы можете потише? Я не слышу из-за вас, даже в наушниках не слышу.
— Иди к себе, Егор, — сказала Лада, — мы сейчас закончим.
— Да чё вы закончите, каждый раз одно и то же, — Егор махнул рукой и ушёл обратно.
Лада передала всё ещё хнычущую Дашку Сергею и сказала:
— На, успокой её, отец года. Пообщайся с дочерью, а я пока ужин доделаю, раз уж ты курицу купил и картошку обещал пожарить, — и, увидев его растерянное лицо, добавила с горьким смешком, — что, не умеешь? Пять лет девочке, а ты не знаешь, как её успокоить? Мультик включи, у тебя это хорошо получается.
Сергей взял Дашку на руки неуклюже, и пошёл в комнату, и оттуда почти сразу зазвучала заставка какого-то мультсериала. Плач стих, сменившись сначала всхлипываниями, а потом только голосами рисованных персонажей, которые пели песенку про дружбу.
Лада стояла у плиты и швыряла картофельные дольки в кипящее масло. Капли жира летели во все стороны, попадали на руки, оставляя красные точки, но она почти не чувствовала боли, потому что в голове крутилось одно и то же: пятница, сбор в девять, коньяк, и как он сказал — «я ещё не говорил, что пойду». Но она-то знала, что пойдёт, и знала, что будет скандал, и знала, что всё это бессмысленно, потому что говорить она может что угодно, а он всё равно сделает по-своему, как делал всегда.
За ужином ели молча, только Дашка стучала ложкой по столу и требовала добавки, а Егор жевал, уткнувшись в телефон, несмотря на замечания матери. Сергей смотрел в тарелку так, будто там была не жареная картошка с курицей, а по меньшей мере мировой заговор, который надо разгадать и обезвредить. Лада несколько раз открывала рот, чтобы сказать что-то едкое, такое, чтобы его пробрало, но каждый раз заставляла себя замолчать, потому что при детях не стоило. Она сама себе дала обещание не выяснять отношения за столом, раз уж они всё равно сидят вместе, как нормальная семья. Хотя какая они к чёрту нормальная семья!
После ужина Сергей вызвался помыть посуду, и это было так неожиданно, что Лада даже растерялась. Она пошла укладывать Дашку, и пока рассказывала ей сказку про принцессу, которая не хотела выходить замуж, а хотела быть капитаном пиратского корабля, слышала, как на кухне что-то гремит, льётся вода и падает, кажется, сковородка.
Она думала, что, наверное, муж сейчас домоет и придёт к ней. Они поговорят спокойно, без криков, как взрослые люди, и может быть, он даже скажет — «Лад, ты права, я слишком мало бываю с детьми, давай в эти выходные куда-нибудь вместе сходим, в зоопарк или в кино».
Но когда Дашка заснула, и Лада вышла из детской, она увидела, что Сергей сидит в комнате перед телевизором с банкой пива в руке и смотрит какой-то боевик, где машины взрывались одна за другой. И посуды он помыл ровно половину, только тарелки, а кастрюля и сковородка так и стояли грязные, залитые водой. И все Ладины надежды на конструктивный разговор разбились об эту картину, как та синяя машина об автобус на экране.
— Ты посуду помыть обещал, — сказала она, вставая в дверях.
— Я домою, не пили, дай пять минут, кино досмотрю, там развязка скоро.
— Серёж, там не пять минут, там ещё полфильма. Я знаю этот фильм, ты его в прошлом месяце смотрел.
Он переключил канал, даже не оборачиваясь, и на экране теперь какие-то мужики в камуфляже бежали по лесу. Лада поняла, что разговора не будет, и ушла на кухню домывать.
Ночью она лежала без сна, слушая его ровное дыхание, и прокручивала в голове все варианты пятницы: вот он говорит, что идёт, и она устраивает скандал; вот он не говорит, а просто одевается и уходит, и она потом названивает ему и пишет гневные сообщения, на которые он не отвечает, потому что «у него телефон разрядился»; вот он остаётся дома, но сидит весь вечер с таким лицом, будто ему нож в спину воткнули, и вздыхает, и смотрит на часы, и даёт понять, что она разрушила его единственный шанс на отдых и теперь он несчастен, а она тиран в юбке.
И каждый вариант был плохой, и выхода она не видела, и от этого хотелось закричать прямо сейчас, разбудить его и сказать: «Серёжа, ты понимаешь, что мы катимся в пропасть? Ты понимаешь, что ещё немного и я подам на развод, потому что так жить нельзя. Я не хочу быть тебе мамочкой, я хочу быть женой, я хочу, чтобы ты хотел быть с нами, а не сбегал к друзьям при первой же возможности».
Но она не закричала, а просто лежала и считала про себя дни до пятницы.
Пятница наступила неизбежно. Сергей пришёл с работы раньше обычного, в пять, а не в восемь. Лада, услышав звук ключа в замке, сразу всё поняла, ещё до того, как он вошёл на кухню с этой своей виновато-наглой ухмылочкой, которую она выучила наизусть за десять лет брака. Он начал издалека: как дела, что на ужин, Егор школу не прогулял, а Дашка днём спала или опять капризничала. А потом, пока Лада резала помидоры для салата, сказал будничным тоном, как о погоде:
— Я это, Лад, к Аркаше схожу вечером, пацаны собираются, давно не виделись. Я ненадолго, часам к одиннадцати буду, честно.
Лада перестала резать, положила нож на доску, вытерла руки о передник и повернулась к нему:
— Ненадолго? К одиннадцати? Серёж, ты в прошлый раз обещал к десяти вернуться, а пришёл в час ночи, ты всегда обещаешь, а потом «засиделись», «разговорились», «не мог уйти, неудобно было». Я тебе верю, понимаешь? Я тебе каждый раз верю, и каждый раз ты меня обманываешь. Дети тебя не видят, я тебя не вижу. Ты вообще с нами живёшь или просто ночуешь?
— Ой, ну не начинай, а? — он скривился, и ухмылочка сползла с его лица, сменившись тем самым выражением, от которого Ладу начинало трясти. — Ну что ты меня как пацана строишь? Я взрослый мужик, мне тридцать четыре года, я деньги в дом приношу. Я ни разу тебе не изменил, я не бухаю по-чёрному, могу я раз в месяц с друзьями посидеть? Или мне теперь у тебя разрешения спрашивать, как в детском саду?
— При чём тут разрешения, Серёж? Ты спроси, хочу ли я, чтобы ты шёл? Ты спроси, нужен ли ты здесь, дома? Ты вообще знаешь, что у Егора завтра соревнования по плаванию, первые в его жизни, и он тебя ждёт. Он мне вчера сказал — «мам, а папа придёт посмотреть?», а я не знала, что ему ответить, потому что я не знала, будет ли папа в принципе способен в субботу встать с утра и поехать в бассейн, а не лежать пластом с головной болью.
Сергей нахмурился, потому что про соревнования он действительно забыл, и это было видно по его лицу, хотя он и попытался изобразить, что помнил, конечно помнил, как такое забыть.
— Я приду на соревнования, какие проблемы? Я же сказал, что к одиннадцати вернусь.
— Ты придёшь? Сережа, ты после коньяка своего армянского на кого будешь похож? От тебя перегаром будет нести на весь бассейн, это во-первых, а во-вторых, я тебя знаю, ты не сможешь встать в восемь утра, ты будешь спать до обеда. А я буду врать Егору, что папа плохо себя чувствует, и видел бы ты его лицо, когда я так говорю. Он уже не верит ни тебе, ни мне, он просто кивает и делает вид, что ему всё равно. А на самом деле ему не всё равно, ему двенадцать лет, ему нужен отец, ему нужно, чтобы ты был рядом, а ты всё время где-то не здесь.
— Лада, ну ты как включишь свою шарманку, так остановиться не можешь, — Сергей повысил голос, и Дашка, игравшая в комнате, тут же замерла и прислушалась, и Лада это заметила, и внутри у неё всё оборвалось, потому что дети уже как собаки Павлова реагируют на их тон, и это ужасно. — Я сказал, что приду на соревнования, значит, приду. Всё, точка. А сегодня я иду к Аркаше, и не надо меня держать, как цепью, понятно? Я не твоя собственность, и я не обязан сидеть дома каждый вечер. я устаю так жить, понимаешь? Я устаю от того, что ты меня постоянно контролируешь, каждый мой шаг, каждый рубль, каждую минуту! Я как на зоне, честное слово!
— Ты устаёшь? Это ты устаёшь? — Лада уже не сдерживалась и кричала в голос, и ей было всё равно, что слышат соседи, что слышат дети, что Егор опять наденет наушники, а Дашка начнёт плакать. — А я, по-твоему, отдыхаю? Я с утра до ночи с детьми, у меня нет ни выходных, ни праздников, ни больничных. Я не могу уйти к подружкам и сказать — всё, меня нет, разбирайтесь сами. Ты хоть раз задумывался, каково это? Ты хоть раз предлагал — «Лад, отдохни, сходи куда-нибудь, я с детьми посижу»? Да ты не умеешь с ними сидеть! Ты им мультики включаешь и всё, ты не знаешь, что Дашке нельзя сладкое перед сном, что у Егора аллергия на апельсины, хотя ему уже двенадцать и это было сто раз, ты не знаешь, какие у них любимые книжки, о чём они мечтают, что их пугает! Ты живёшь в этом доме как гость, которому всё готовое подают, а потом обижаешься, что его контролируют!
Сергей стукнул кулаком по столу и заорал:
— Да пошло оно всё! Я пашу как проклятый! Я в шесть утра встаю, в восемь вечера прихожу, у меня спина болит, у меня грыжа намечается. Мне бы в больницу лечь на обследование, а я работаю, чтобы вас обеспечить! И что я слышу? Что я плохой отец, плохой муж, что я мало времени провожу с детьми! А ты спросила, может, я вообще на грани, может, мне нужно иногда выпустить пар, чтобы не свихнуться окончательно? Ты про меня спросила? Ты интересуешься мной вообще или я тебе нужен, чтобы зарплату принести, полку прибить, мусор вынести?
— На грани? Ты на грани? — Лада подошла к нему вплотную, и теперь они стояли друг напротив друга. — А я, думаешь, не на грани? Думаешь, мне не хочется иногда просто выйти из дома и идти куда глаза глядят, и чтобы никто не трогал, не требовал, не ныл? Но я не могу, Серёжа, потому что у нас дети, и если я уйду, то кто с ними будет? Ты? Ты даже не знаешь, в какой поликлинике Дашка обслуживается, ты ни разу не был на родительском собрании, ты не помнишь, как зовут классную руководительницу Егора.
— Всё, с меня хватит, — Сергей резко отодвинул её плечом, хотя она и не преграждала ему путь, и вышел в прихожую, и начал обуваться, дёргая шнурки с такой силой, что они, казалось, вот-вот порвутся.
Лада пошла за ним:
— Ты уходишь? Вот так просто уходишь, даже не дослушав? А дети? Ты с ними попрощаешься? Или тебе плевать?
— Дети спят, — буркнул он, хотя Дашка не спала, и было слышно, как она тихонько подвывает в комнате, и Егор не спал, но из-за его двери не доносилось ни звука.
— Дашка не спит, она плачет из-за тебя, из-за того, что ты орёшь! Егор не спит, он всё слышит, каждое твоё слово! Ты хоть понимаешь, что они запомнят это на всю жизнь? Что они вырастут и будут думать, что семья — это когда папа орёт на маму и уходит к друзьям, а мама плачет на кухне?
Сергей уже взялся за ручку двери, но на мгновение замер, и Лада увидела, как дрогнула его спина. На секунду ей показалось, что он сейчас повернётся, скажет «прости, я идиот, я остаюсь», и всё наладится, всё будет хорошо, они сядут и поговорят, и придумают, как жить дальше. Но он не повернулся. Он сказал, не оборачиваясь:
— Я вернусь, как обещал. В одиннадцать. Всё, Лада, не начинай заново, я уже всё решил, — и открыл дверь.
И тогда Лада сделала то, чего сама от себя не ожидала. Она схватила его куртку, висевшую на вешалке, и швырнула ему в спину — не сильно, куртка была лёгкая, осенняя, и не могла причинить никакого вреда, но сам жест был как пощёчина, как последний отчаянный аргумент в споре, где слова уже не работают.
— Забирай свою куртку, раз уходишь! И телефон не забудь, а то пропустишь сообщение от Аркаши. Он же там, наверное, уже ждёт, предвкушает, как вы напьётесь и будете рассказывать друг другу, какие у вас жёны змеи!
Сергей поймал куртку, смял её в руках и повернулся, и лицо у него было не злое даже, а какое-то измученное, как будто его долго били и он уже не сопротивляется, а просто ждёт, когда это кончится.
— Ты сейчас специально делаешь всё, чтобы я ушёл, да? Чтобы потом сказать — «вот видишь, он ушёл, он нас бросил», да? Ну так слушай: я не ухожу от вас, я ухожу на пару часов к друзьям, потому что я живой человек, а не робот. Мне нужно иногда чувствовать себя не только отцом и мужем, но и просто мужиком, который может выпить пива с пацанами и никому ничего не доказывать. И если ты этого не понимаешь, то у нас действительно проблемы, и не только из-за меня.
Он вышел. Хлопнула дверь. Лада стояла в прихожей, глядя на Дашкины сандалики, стоявшие ровно, носок к носку, как она учила, и слушала, как стихают шаги в подъезде.
Слёз не было, они кончились, наверное, в тот момент, когда она швыряла куртку, или ещё раньше, когда они кричали на кухне. Она пошла в детскую, взяла на руки всхлипывающую Дашку, прижала к себе и сказала ей на ухо, голосом, который самой Ладе показался чужим, слишком спокойным для такой минуты:
— Всё хорошо, зайка, всё хорошо. Папа скоро вернётся, он просто пошёл к дяде Аркаше в гости. Он придёт и принесёт тебе что-нибудь вкусное, хочешь, чупа-чупс принесёт? Хочешь, два? Ну вот, улыбайся давай, а то нос красный, как у клоуна. У нас завтра важный день, мы едем на соревнования к Егору. И папа тоже поедет, обязательно поедет, я тебе обещаю.
Дашка, успокоенная маминым голосом, постепенно затихла, уткнулась носом в плечо и через несколько минут засопела ровно, по-детски сладко. Лада переложила её в кроватку, поправила одеяло и вышла в коридор, где из-под двери Егоровой комнаты пробивалась полоска света.
Она приоткрыла дверь и вошла. Он сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки, и смотрел не в планшет, не в телефон, а просто в стену перед собой, и глаза у него были красные, хотя он, конечно, никогда бы не признался, что плакал.
— Егор, — Лада села рядом, положила руку ему на плечо, и он не сбросил её, как иногда делал в последнее время, когда считал себя слишком взрослым для материнских нежностей, — ты как?
— Нормально, — буркнул он.
— Прости, что мы с папой так кричали. Мы не должны были при вас.
— Мам, я не маленький, я всё понимаю, — он говорил медленно, подбирая слова, и Лада вдруг остро осознала, что её сын действительно не маленький, что он вырос как-то незаметно, в промежутках между стирками, готовкой и скандалами, и она многое упустила, многое проглядела. — Папка просто устал, наверное. Ты тоже устала. Вы оба устали. Но только толку от этих оров? Вы орёте друг на друга, а ничего не меняется. Он всё равно уходит, ты всё равно злишься, и так уже сто раз было. Может, вам развестись, а? Честно, я иногда думаю — может, так лучше будет? Вы хотя бы орать перестанете.
Лада почувствовала, как к горлу подступает ком, тот самый, который она сдерживала весь вечер, и теперь он грозил прорваться, и она заговорила быстро, чтобы не расплакаться:
— Нет, Егор, нет. Мы не разведёмся. Мы просто… мы запутались немного, но мы разберёмся, обязательно разберёмся, и всё будет хорошо. Ты главное, завтра на соревнованиях выложись по полной, а мы с папой и Дашкой будем за тебя болеть. И папа будет, я тебе клянусь, он будет. Ты мне веришь?
Егор посмотрел на неё долгим взглядом, каким смотрят взрослые на детей, которые рассказывают небылицы, и сказал тихо:
— Ага, верю.
И в этом «ага» было столько скепсиса, что Ладе захотелось закричать снова, но уже не на Сергея, а на саму себя, на свою беспомощность, на своё неумение сохранить то, что когда-то было любовью, а теперь превратилось в выжженное поле после лесного пожара.
Она вышла из комнаты Егора, проверила, заперта ли входная дверь, и пошла на кухню вытереть жирные разводы с плиты. Она делала это механически, не думая, потому что если начать думать, то можно было сойти с ума от того, что происходило в её жизни.
Когда Лада уже лежала без сна и прислушиваясь к звукам за окном — проехала машина, залаяла собака, где-то далеко заиграла музыка из чьего-то открытого окна, — в замке заскрежетал ключ. Она не встала, только повернула голову и стала ждать, глядя на полоску света из прихожей, которая легла на пол спальни. Сергей вошёл тихо, стараясь не шуметь. Лада услышала, как он снимает обувь, как вешает куртку, как идёт в ванную и долго моет руки. Потом шаги в сторону кухни, звук открываемого холодильника и звон стакана.
Он пришёл в спальню и лёг рядом, стараясь не задеть её, и от него пахло коньяком, но не сильно. Видимо, действительно выпил немного.
— Ты спишь? — спросил он шёпотом.
Лада не ответила. Она лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Сергей вздохнул, повернулся на бок, и вскоре его дыхание стало ровным и глубоким. Он заснул, как засыпал всегда, быстро, в то время как Лада лежала и думала о том, что завтра суббота, и будут соревнования. Надо будет делать вид, что всё нормально, что они счастливая семья, что папа пришёл поболеть за сына не из-под палки, а потому что сам захотел.
Утром её разбудила Дашка. Влезла на кровать и начала скакать с криками «мама, вставай, мы на соревнования опоздаем!». Лада, разлепив глаза, увидела, что Сергея рядом нет, и на секунду испугалась, что он опять ушёл, сбежал, не выдержал, но тут же услышала шум на кухне и голос мужа, который разговаривал с Егором.
— Да говорю тебе, главное не дыши под водой, когда переворачиваешься, а то воды нахлебаешься и сойдёшь с дистанции. У меня так один раз было, я потом ещё час отплёвывался, как дурак.
— Пап, ты что, плавал? Ты же никогда не рассказывал.
— Ну, было дело, в девятом классе. Занял третье место, мне ещё грамоту дали и талон на бесплатное мороженое в «Детском мире».
Лада замерла в коридоре, невидимая для них, и слушала этот разговор. Она подумала, что, может быть, ещё не всё потеряно, что, может быть, если они перестанут орать и начнут говорить, то что-то изменится, и что ради этих редких минут, когда отец и сын болтают о плавании и мороженом, стоит пытаться снова и снова, даже когда кажется, что всё кончено.
Соревнования прошли хорошо. Егор пришёл вторым, и Сергей орал с трибуны так, что на них оборачивались другие родители. Лада дёргала его за рукав, шипела «тише ты, людей пугаешь», но при этом улыбалась, и Дашка хлопала в ладоши и кричала «Его-о-ор, Его-о-ор», растягивая гласные так, что они звенели под сводами бассейна. А вечером, когда дети уже легли, Сергей сам подошёл к ней на кухне и сказал негромко:
— Лад, давай поговорим без криков. Я понимаю, что я многое делаю не так, но и ты тоже… в общем, давай попробуем как-то иначе, потому что ещё одного такого скандала я не выдержу, да и ты, наверное, тоже.
И Лада, которая готовилась к новой ссоре, которая уже набрала в грудь воздуха, чтобы сказать что-нибудь язвительное про вчерашний коньяк и одиннадцать часов, вдруг выдохнула и ответила:
— Давай попробуем. Только по-честному, Серёж. Без вот этого «я вернусь в одиннадцать», а потом телефон разрядился и вообще. Если говоришь — в одиннадцать, значит, в одиннадцать. Если пообещал детям — делаешь. И Аркаша твой подождёт, никуда он не денется со своим коньяком.
Сергей улыбнулся как-то по-настоящему, как улыбался давно, когда они только познакомились и он пригласил её кататься на трамвае по ночному городу, потому что денег на такси не было, а домой идти не хотелось.
— Договорились. И ещё, давай в следующие выходные детей к маме твоей отвезем. Пусть бабушка понянчит, а мы с тобой куда-нибудь сходим вдвоём, как раньше. Я соскучился, честно.
Лада кивнула, и хотя она понимала, что одного разговора недостаточно и что впереди ещё много таких пятниц. И Аркаша никуда не денется, и коньяк тоже, и её собственная злость тоже не испарится по волшебству. Но впервые за долгое время ей показалось, что у них есть шанс, и что они смогут, и что ради этого стоит перестать бросаться куртками и начать слушать друг друга, даже если это трудно, даже если хочется кричать.