Прошло несколько лет. Марк научился ценить каждую "пустую" минуту.
Однажды на выставке современного искусства Марк застыл перед главной картиной вернисажа. На огромном холсте были изображены серые, удушливые сумерки, сквозь которые проглядывали очертания человеческих силуэтов, полных отчаяния. От картины веяло такой знакомой тоской, что у Марка перехватило дыхание. Это была его боль. Та самая, которую он когда-то запер в стеклянном флаконе.
На выставке был автор — бледный молодой человек. Табличка у главного полотна гласила: «Художник Виктор Аур. Цикл "Невостребованная скорбь"».
Марк дождался, пока толпа отойдет, подошел ближе и тихо произнес:
— Необычный серый туман. Но он ведь не ваш, верно?
Виктор вздрогнул, и его лицо стало еще более бледным. Он внимательно посмотрел на Марка, и в глазах его промелькнуло нечто.
— Это ты… — прошептал художник. — Тот, кто отказался от этого шедевра... ради чего-то другого.
Они вышли на задний двор галереи. Виктор судорожно закурил и заговорил, срываясь:
— Сначала это было благословением. Когда я открыл флакон старика, твоя депрессия хлынула в меня. Я не спал неделями, я чувствовал, как рушится мир, но я творил. Картины продавались, моё имя становилось известным. Та боль — из флакона — закончилась в реальном времени, но она зациклилась в моей душе. Моя мечта сбылась: меня знают, мои картины обсуждают, я теперь совсем не нуждаюсь в деньгах. Но другой жизни нет, только это: мои картины и боль внутри.
— Я не хотел этого, — искренне сказал Марк. — Я просто хотел избавиться от страданий. Но... почему ты не вернёшься в магазин, не поменяешь туман на иное? Я так поступал дважды.
— Я боялся... – ответил Виктор.
Марк ждал, и Виктор продолжил:
— Старик сказал, что если я возьму время другого человека, это, конечно, исчезнет. Но и то, своё, прошлое, я не верну. И я могу утратить дар. А я художник! Я боюсь этого, понимаешь? Но и жить с этим теперь слишком тяжело... Старик сказал, что я могу попытаться найти тебя, ведь ты больше не появлялся в том магазине, и он не знал... или не сказал, как тебя найти. И взять твое невостребованное время. Я не потерял дар, когда взял твой туман, обменяв на своё, а это значит, что если ты вновь поделишься со мной своим временем, своей внутренней сущностью, то я не потеряю вдохновение.
Художник с надеждой смотрел на него:
— Ты можешь мне помочь? Просто... я стал опасаться, что если не будет изменений, я сойду с ума. Это трудно передать: то, в чем я живу. Если только ты помнишь то состояние... ты можешь понять.
Марк помнил то жуткое, от которого бежал. Возвращение этого месяца могло разрушить его нынешнюю, тихую и счастливую жизнь.
— Я не хочу возвращаться в этот туман, — сказал Марк.
— Нет. Старик сказал, что этого не произойдет. Ты просто облегчишь то, что в моей душе. Если я найду тебя. И ты пришел на мою выставку. Это не случайно!
Художник смотрел на него такими глазами, что сердце Марка дрогнуло. Теперь он счастлив, нашел свою настоящую любовь. Он больше не погрузится в этот туман, что бы ни произошло, — понял Марк. Он стал сильнее, намного сильнее, чем в то время, когда на него нашел этот туман, депрессия. В то время жить ему не хотелось, и он ужаснулся, когда подумал, что художник живёт в таком уже несколько лет.
Марк знал, что изменился за эти годы. Стал другим. И что не сможет отвернуться от человека, который полными надежд глазами смотрит на него.
В тот же вечер они нашли знакомый переулок. Медная вывеска «Невостребованное время» едва заметно светилась в тумане. Старик за прилавком ничуть не изменился. Он мягко улыбнулся, словно ждал их.
— Возвраты не предусмотрены правилами, господа, — спокойно сказал старик, протирая пустой флакон. — Время, которое было переработано в искусство, нельзя просто перелить обратно. Закон сохранения высших чувств.
— Я готов отдать сколько угодно моих будущих лет, лишь бы избавиться от этого серого ада внутри, — воскликнул художник.
— Будущее мне не нужно, оно еще не существует, — покачал головой старик. Он повернулся к Марку. — Выход есть. Но вы уже поняли, что платить придется именно вам. Чтобы освободить его, вы должны поделиться с ним тем, что накопили за эти годы.
— Что будет со мной? — спросил Марк.
— Вы поделитесь янтарным временем, — ответил старик. —Минутами, когда счастье было даже без причины. Покоем, умением замечать гармонию. Ваше янтарное время не исчезнет совсем... Изменения, конечно, будут, но не такие, как у него, когда он взял тот... месяц, всего лишь месяц. Месяц, в котором было слишком много боли. Его душа уязвима, он художник, и этим всё объясняется: боль слишком глубоко проникла в его душу, к тому же он лелеял ее, потому что боль дарила ему вдохновение. И проникся ею не на месяц, надолго... слишком надолго. Но этого не произойдет с тобой, Марк, и я вижу, что ты это понял, иначе не вернулся бы сюда. Кое-что изменится. Но если ты не готов хоть в чем-то облегчить его боль, - старик кивнул на Виктора, - то я пойму. Это ведь твое дело.
Марк посмотрел на дрожащие руки художника, затем вспомнил янтарный флакон, который спас его самого. Он понял, что настоящее человеческое счастье — это не созерцание и не только радость собственного бытия. Это способность протянуть руку тому, кто нуждается в помощи.
— Я согласен, — сказал Марк и решительно положил обе ладони на прилавок.
Виктор сделал то же самое. Старик взмахнул руками, и между мужчинами протянулись две нити: одна — тяжелая, свинцово-серая, другая — искрящаяся, золотисто-янтарная. Они переплелись в воздухе, вспыхнули и с тихим хлопком растворились, войдя в каждого из них.
Виктор глубоко вздохнул, на его лице появилась слабая улыбка.
Марк почувствовал легкий укол грусти внутри. Мир вокруг стал чуточку бледнее, а воздух — немного холоднее. Часть его янтарного тепла ушла. Но, посмотрев на спасенного человека, Марк понял, что внутри него родилось новое, совершенно другое чувство. Это не было покупным или случайным счастьем. Это была осознанная, взрослая радость того, кто по-настоящему помог другому: не за деньги и не из одного лишь долга.
Они вышли из магазина.
— Что ты будешь делать теперь? — спросил Марк, поднимая воротник пальто.
Виктор ответил не сразу, он задумался, на его лице была едва заметная, но живая улыбка.
— Мне захотелось написать рассвет, — наконец сказал он. — Знаешь, обычный рассвет. Раньше я считал это банальным и даже бездарным, мне хотелось создавать нечто большее, чем тривиальность — как у всех тех, кого я не считал подлинными творцами. К которым относил и себя... — на какое-то время Виктор замолчал. — Но теперь я хочу написать рассвет. Янтарный рассвет.