Старики говорили: этот колодец был тут всегда.
Ещё до деревни. Ещё до людей. Ещё до всего. Копали его — неизвестно кто и неизвестно когда. Может, чудь древняя. Может, отшельники какие. А может, сама земля тут расступилась и воду дала.
Вода в колодце была особенная. Холодная — до ломоты в зубах. Чистая — до прозрачности стекла. И главное — никогда не иссякала. В самые страшные засухи, когда река мелела до камешков, когда трава желтела в поле, когда горели леса за горизонтом, — колодец давал воду. Столько, сколько нужно. Хоть сто вёдер вычерпай — уровень не упадёт ни на пядь.
Но была у этого колодца одна странность. Вернее, не странность даже — правило. Или закон. Или проклятие — это уж кто как называл.
За воду нужно было платить.
Не деньгами, нет. Другое.
Деревня стояла на возвышенности, над рекой. Места были красивые, но сухие. Леса вокруг вырубили ещё в войну, новые не сажали — а без леса земля скудеет, влага уходит. Река обмелела, и с каждым годом всё тоньше звенела струя по каменистому руслу. Копали артезианские скважины — вода оказывалась солёной или уходила в песок. Бурили новые — бесполезно. Люди роптали. Деревня хирела.
И только колодец — старый, с замшелым срубом и скрипучим воротом — стоял на краю, у самой кромки леса, и был полон. Всегда.
О цене знали не все. Знали старухи — те, что помнили ещё довоенное время. Знал старый дед Игнат, которого давно считали блаженным. Знал, может, кто-то ещё. Но молчали. Потому что цена была — не для слабых.
Лето выдалось страшное.
Такой засухи не помнили даже девяностолетние старухи. Дождей не было с мая. К июлю земля потрескалась так, что в трещины можно было просунуть ладонь. Река превратилась в ручей — курица перейдёт, не замочив пера. Трава выгорела до желтизны. Огороды гибли — картошка не взошла, огурцы пожухли на корню, капуста свернулась в трубочку.
В деревне началась паника. Мужики сидели мрачные, бабы плакали. Дети ходили вялые, с потрескавшимися губами. Скотину поить было нечем — коровы мычали в стойлах, поросята падали с ног.
И тогда вспомнили про колодец.
Первой заговорила Фаина — председательская жена, баба властная, громкая:
— Чего сидим-то? Вода есть! В колодце! Идите, черпайте! Поливайте! Он же бездонный!
Дед Игнат стоял неподалёку, опирался на палку. Он ничего не сказал — только посмотрел на Фаину долгим, нехорошим взглядом. И ушёл.
Но люди уже загорелись. К колодцу выстроилась очередь. Черпали вёдрами, носили коромыслами, возили бочками. Поливали огороды, поили скотину. Вода не кончалась. И деревня вздохнула — показалось, спасение.
А потом началось.
Первым пропал Ванька Сизов — парень семнадцати лет, тракторист. Пошёл вечером к колодцу — набрать воды для матери. И не вернулся.
Его искали трое суток. Прочесали лес, обшарили берег реки, дно проверили баграми — ничего. Как сквозь землю провалился. Мать выла на всю деревню.
Второй была тётка Клавдия, доярка. Пошла утром за водой — и тоже не вернулась. Нашли её через два дня — в лесу, у ручья. Живую, но невменяемую. Сидела, раскачивалась и твердила одно:
— Он смотрит... он смотрит из глубины... глаза у него... жёлтые...
Что за «он» — объяснить не могла. Тряслась и плакала.
Деревня притихла. К колодцу перестали ходить поодиночке — только группами. Но это не помогло.
Третьим стал мужик постарше — Егор, здоровый, крепкий, не веривший ни в бога, ни в чёрта. Он вообще считал, что всё это — бабьи сказки. Пошёл один, на спор. Чтобы доказать: нет там никого.
Вернулся. Но не таким, как ушёл.
Он пришёл через час — поседевший. Абсолютно седой, как снег. Лицо серое, руки трясутся. Его пытались расспросить — он только мотал головой и повторял: «Не спрашивайте... не спрашивайте...»
Больше Егор из дома не выходил. Сидел в углу, смотрел в одну точку. И через месяц помер. Просто угас — как свеча.
Тут уж деревня загудела всерьёз.
Собрали сход. Кричали, спорили, плакали. Фаина молчала — чувствовала свою вину. Дед Игнат сидел на лавке и тоже молчал.
— Дед, — обратился к нему председатель, — ты старый, ты должен знать. Что с колодцем? Что там за чертовщина?
Дед Игнат долго молчал. Все ждали. Потом он поднял голову и сказал:
— Не чертовщина. Хуже.
— Что может быть хуже чертовщины? — спросил кто-то.
— Правда, — ответил дед. — Та правда, которую знать — тошно, а не знать — ещё тошнее.
И он рассказал.
— Колодец этот, — начал старик, — не простой. Он не здесь. То есть — здесь, но... Не только здесь. Он как дверь. В другое место. В другое... время. Кто копал — не знаю. Но знаю, что вода в нём — не просто вода. Это жизнь. Самая суть жизни. Потому и не кончается. Потому и спасает.
— А плата? — выдохнул кто-то.
— Плата... — дед замолчал, пожевал губами. — Колодец даёт воду, но и берёт. Не деньги. Не скотину. Он берёт... жизнь. Не сразу — понемногу. У того, кто черпает, годы уходят. У того, кто много черпает, много уходит. У тех, кто жадничает, — и того больше.
В толпе ахнули.
— Врёшь! — крикнул кто-то. — Это сказки!
— Сказки? — дед Игнат горько усмехнулся. — Ваньку Сизова помните? Он по десять вёдер таскал каждый день — огород поливал. Мать его — вон, в землю легла от горя. А он не пропал. Он... ушёл. В колодец. Забрало его. Потому что он всю свою воду вперёд вычерпал. Всю жизнь свою.
— А Клавдия?
— Клавдия тоже много брала. Но она женщина — ей больше дано. Она удержалась. Но умом повредилась — это тоже плата. Егорову плату вы сами видели.
Повисла тишина. Страшная, глубокая, как вода в том колодце.
— И что же теперь? — спросила какая-то женщина, прижимая к себе ребёнка. — Нам умирать от жажды?
— Нет, — ответил дед. — Можно брать воду. Но понемногу. И не для себя. Не для огорода. Не для прибытка. А для жизни. Для всех. По ведру на семью в день — больше не брать. И соблюдать очередь. И благодарить.
— Кого благодарить-то? — спросил председатель.
— Откуда я знаю, — дед пожал плечами. — Колодец. Воду. Землю. Того, кто в глубине сидит. Может, он не злой. Может, ему просто одиноко. Может, ему тоже нужно, чтоб его помнили. Чтоб не забывали. Как мы своих стариков забываем.
Последнее он сказал тихо, но услышали все. И многим стало не по себе.
С того дня установили правило. Брать воду из колодца понемногу. По ведру на семью. По очереди. И каждый, кто подходил к колодцу, кланялся — не в пояс, но голову склонял. Кто про себя молитву читал. Кто просто говорил: «Спасибо».
И пропажи прекратились. Люди жили скудно, но жили. Воды хватало. Засуха отступила — не сразу, постепенно, но отступила. К осени пошли дожди. Река снова зашумела. Земля напиталась влагой.
Но та осень стала для деревни особенной. Люди изменились. Стали спокойнее. Тише. Внимательнее друг к другу. Как будто колодец научил их чему-то важному. Чему-то, что они давно забыли: всему есть цена. За всё нужно платить. И плата — не всегда деньгами. Иногда плата — ты сам. Твоя жизнь. Твоё время. Твоя душа. И если берёшь — бери понемногу. И благодари.
Прошли годы. Дед Игнат умер — тихо, во сне, как праведник. Новые люди пришли в деревню, старые ушли. Колодец по-прежнему стоял на краю, у самой кромки леса. По-прежнему был полон воды.
Но теперь к нему ходили иначе. С поклоном. С уважением. С памятью о тех, кто заплатил за чужую жадность. И никто больше не брал без меры.
Потому что мера — она во всём должна быть. В воде. В хлебе. В жизни. И в смерти тоже.
А старый колодец всё так же скрипел воротом. Всё так же холодил воду до ломоты в зубах. Всё так же смотрел в небо круглым тёмным зрачком.
И в глубине его — если долго вглядываться — можно было увидеть что-то. Не лицо. Не глаза. А движение. Слабое, едва заметное. Как будто кто-то там, внизу, ждал.
Чего ждал? Может, того же, чего все мы: чтобы помнили. Чтобы не забывали. Чтобы приходили.
Потому что самое страшное в мире — это не засуха. И не колодец, который берёт за воду страшную цену. Самое страшное — когда о тебе забывают. Когда ты никому не нужен. Даже если ты — древний дух, живущий на дне бездонного колодца. Даже если ты — сама вода.
А по деревне с тех пор ходила поговорка: «Не пей из колодца больше, чем жизнь твоя стоит. И не забывай поклониться тому, кто в глубине. Может, ему только это и нужно».
И кланялись.