Такса у нас появилась задолго до того, как на свет появился Егор. Её звали Буся — официально, конечно, Бусинка, но кто же будет звать таксу полным именем? Она была рыжая, длинная, как сарделька, и невероятно хитрая. Буся умела открывать носом дверь на кухню, воровать носки из корзины с бельём и смотреть так, что даже мой муж, суровый человек с сорокалетним стажем, таял как масло на сковороде. До рождения сына Буся была нашей единственной отрадой — мы баловали её, разговаривали с ней, брали с собой на дачу и даже в отпуск. Она спала у нас в ногах, и я всерьёз считала, что мы с ней понимаем друг друга без слов.
А потом родился Егор.
Буся узнала о его существовании сразу, как только я вернулась из роддома. Она обнюхала переноску, чихнула, словно говоря «и это всё, на что вы меня променяли?», и демонстративно ушла в коридор. В первый день я не обратила внимания: мало ли, у собаки тоже может быть плохое настроение. Но когда Егор заплакал и я бросилась его успокаивать, Буся вдруг начала громко вздыхать в соседней комнате. Не просто дышать — а именно вздыхать, с подвыванием. Как старая бабка, которую обделили пенсией.
— Буся, ты что? — спросила я, но она отвернулась и уставилась в стену.
С этого дня началась наша новая жизнь — жизнь, в которой одна рыжая такса решила во что бы то ни стало вернуть себе трон. Сначала она воровала Егоровы вещи: пустышку, крошечные носочки, мягкого зайца. Она не грызла их — нет, она аккуратно уносила добычу в свой лежак и спала на ней, как на трофее. Я находила пустышку под её боком, а Буся смотрела на меня так, будто хотела сказать: «Ты сама виновата».
Потом началась ревность на руках. Стоило мне взять Егорку на руки и начать укачивать, как Буся тут же прибегала и требовала, чтобы я взяла и её тоже. Она прыгала на меня, скребла лапами, скулила. Я пыталась объяснить, что я не резиновая, но такса была непреклонна: если любят кого-то одного, то это должен быть только она. Приходилось сажать Егорку в кроватку, брать Бусю на колени и гладить, пока она не успокоится. Только после этого она снисходительно разрешала мне вернуться к ребёнку.
— Ты понимаешь, что ты уже не младенец? — увещевала я её.
Буся фыркала и отворачивалась. Она прекрасно понимала. Просто не принимала.
Сложнее всего стало, когда Егор начал ползать. Он полз к Бусе с радостным воплем «Абака!» — это было его первое слово, даже раньше «мама». Буся же реагировала на это, мягко говоря, без восторга. Она не рычала и не скалилась — она была слишком воспитанной для этого. Но когда маленькие цепкие пальчики тянулись к её ушам, она вставала и с королевским достоинством уходила в другую комнату. Егор ревел, Буся обижалась, я металась между ними, как белка в колесе.
Однажды я вышла из себя. Был трудный день: Егор капризничал, резались зубы, я не спала вторую ночь. Я посадила сына в манеж, а сама упала на диван и закрыла глаза. Вдруг слышу подозрительную тишину. Заглядываю в манеж — нет Егоркиной любимой игрушки, тряпичного мишки. Оглядываю комнату — нет мишки. Иду в коридор — и вижу Бусю, которая уютно устроилась в своём лежаке, а рядом с ней, как пленник, лежит тот самый мишка, придавленный лапой.
Я не выдержала и расхохоталась. Буся открыла один глаз: мол, ты чего шумишь? А потом я села рядом с ней, взяла её за длинные уши и сказала: «Бусь, я тебя люблю. И Егорку люблю. У меня хватит любви на вас обоих, честное слово». Она лизнула мне руку и вздохнула — на этот раз не обиженно, а как-то устало, словно говоря: «Ну ладно, мать, уговорила».
С того дня я начала делать то, что нужно было сделать с самого начала. Я стала уделять Бусе отдельное время. Вечером, когда Егор засыпал, мы с Бусей шли на кухню, я наливала себе чай, а ей — кефир в мисочку, и мы сидели вдвоём. Я гладила её, чесала за ушком и рассказывала, как прошёл день. Она слушала, наклонив голову набок, и я знала: она всё понимает. Просто ей тоже нужно было знать, что она всё ещё моя девочка.
Я стала привлекать Бусю к заботе о Егоре. Просила её «покараулить» коляску на прогулке, и она с важным видом садилась рядом. Давала ей понюхать Егоркины вещи, хвалила, когда она спокойно лежала рядом с малышом. И постепенно что-то стало меняться. Такса, которая раньше ревновала меня к каждому движению, вдруг начала охранять сына. Однажды, когда я вышла на минутку из комнаты, а Егор заплакал во сне, Буся прибежала ко мне и заскулила — мол, иди, твой там плачет. Я была поражена.
А потом случилось то, что я считала почти невозможным. Егор болел, лежал с температурой, и я всю ночь сидела у его кроватки. Под утро я задремала прямо на стуле, а когда проснулась, увидела, что Буся лежит в ногах у Егора, свернувшись калачиком. Он спал, а она пристроилась рядом и тихонько посапывала. И тут я поняла: она больше не ревнует. Она приняла его. Они стали семьёй.
Сейчас Егору три года. Бусе — уже семь, но всё такая же хитрая и важная. Они с Егором — лучшие друзья. Сын таскает ей кусочки со стола, она лижет его в нос, они вместе строят шалаши из одеял и орудуют в песочнице. Иногда я смотрю на них и вспоминаю, как всё начиналось. Как я металась между плачущим младенцем и обиженной таксой, как искала пустышки в лежаке и вздыхала от бессилия. Тогда мне казалось, что ревность — это проклятие. А теперь я понимаю: ревность — это просто любовь, которой не хватило места. И если дать ей место, она становится чем-то другим. Терпением. Заботой. И тихой, верной дружбой на всю жизнь.
Делитесь историями в комментариях! Уверена, у каждого найдётся свой «Буся» — с характером, вредностью и огромным любящим сердцем. 👇
🔥 Поставьте лайк, если считаете, что ревность — это просто любовь, которой нужно чуть больше места! 👍
☕️ Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые душевные истории!
