Тем, чьи голоса до сих пор звучат в старом Беккере .
Якоб Беккер в своё время создавал не только рояли.
У нас, прямо в столовой, другого место увы не нашлось, царило его фортепиано. Именно так – фортепиано, не пианино и не фоно, а фортепиано.
Оно принадлежало Лизе.
Когда упрямая и гордая ПраЛиза решила поселиться у своего внука, моего отца, спорить с ней никто не рискнул.
Беккер въехал в дом вместе с хозяйкой.
В них обоих чувствовалась порода.
И в ПраЛизе, и в Беккере была какая-то особенная стать.
Казалось, вместе с ними в доме поселилась эпоха, навсегда ушедшая под звуки маршей и вальсов.
У ПраЛизы не было никаких других вещей.
Только старая трубка (корень вереска, кожа и латунь), шкатулка с пожелтевшими письмами и Беккер.
Когда в марте начинали дуть сумасшедшие степные ветры, выдувавшие всё из всех, измученные артритом пальцы касались пожелтевших клавиш.
И тогда вздрагивали струны.
А вслед за ними по дому разливался старый вальс «На сопках Маньчжурии».
Мой дед.
Три класса церковно-приходской школы.
ФЗУ.
Фронт от Финляндии до Маньчжурии.
Он садился рядом и благодарно замирал, вслушиваясь в музыку.
Думаю, они оба вспоминали молодость.
Просто каждый свою.
Иногда, крайне редко, Беккер собирал вокруг себя всё наше семейство.
Мама пела старинные салонные романсы.
Бабушка вязала миллионные по счёту носки.
А папа с дедушкой чертили бесконечный план нашего сада, у которого никогда не было и, подозреваю, не могло быть никакого плана.
Даже я, по ушам которой потоптались все медведи русского леса и прошли стада мамонтов, прикасаясь к пожелтевшим клавишам Беккера, начинала чувствовать ту хрустальную печаль, которой был пронизан март.
Наверное, ПраЛиза знала об этом лучше многих.
Я так и не смогла продать Беккера.
Даже в смутные девяностые.
Когда как-то разом, один за другим, ушли ПраЛиза, дед, отец, а потом и бабушка.
Растерянные и испуганные, мы с мамой остались вдвоём.
Нет.
Втроём.
С Беккером.
С тех пор прошло много лет.
Клавиши пожелтели ещё сильнее.
Струны расстроились.
Да и я играю немногим лучше, чем прежде.
Но иногда, когда за окнами начинает бесноваться мартовский ветер, я поднимаю крышку Беккера.
Касаюсь клавиш.
И в доме снова звучит вальс «На сопках Маньчжурии».
А значит, всё остается по-прежнему.