Альфред Нобель так и не женился. У него не было детей, семейного дома и той спокойной личной жизни, которую принято желать человеку к старости. Но была София Гесс — женщина, с которой его связывали почти два десятилетия. Не высокая дружба, как с Бертой фон Зутнер. Не красивая легенда. А странная, денежная, неловкая и очень человеческая история.
Когда говорят об Альфреде Нобеле, обычно вспоминают динамит, миллионы и премию его имени. Чуть реже — Берту фон Зутнер, женщину мира, с которой его связывал умственный и нравственный диалог. Но была ещё одна женщина. Совсем другая. Не идейная, не великая, не историческая в привычном смысле. И всё же именно она заняла в его жизни почти двадцать лет.
Её звали София Гесс.
Долгое время её старались не слишком вспоминать. В первой официальной биографии Нобеля отдельные письма даже цитировались так, будто они были адресованы не любовнице, а некой безымянной «подруге». София портила красивую легенду. Через Берту Нобель выглядел человеком, способным говорить о мире и ответственности. Через Софию — человеком, который ревнует, платит счета, срывается на грубость, пишет неприятные письма и не может расстаться с женщиной, с которой давно уже несчастлив.
София Гесс родилась 1 марта 1851 года в Вене, в еврейской семье Генриха Гесса и Амалии Шторк. После биржевого краха 1873 года семья перебралась в Целе — тогда небольшой, но живой город в составе Австро-Венгрии. Гессы не были аристократами, но и не были совсем безликой беднотой. Отец торговал лесом, довольно быстро встроился в местное мещанское общество, а две его дочери устроили браки с заметными людьми. Младшая сестра Софии, Амалия, вышла замуж за Альберта Бруннера, директора государственной цинковой фабрики в Целе. Другая сестра, Берта, стала женой редактора немецкоязычной газеты Cillier Zeitung.
Но самой Софии в Целе, кажется, было тесно. Она рано покинула семью, вернулась в Вену, а затем оказалась в Бадене под Веной. По распространённой версии, работала там продавщицей в цветочном магазине. Именно там в 1876 году её и встретил Альфред Нобель.
Ему было за сорок. Ей — двадцать пять. Но она сказала, что ей восемнадцать.
История с самого начала началась не слишком честно. Нобель влюбился, видимо, сильно, но уже тогда чувствовал двусмысленность положения. Он даже убеждал Софию вернуться к отцу в Целе, а 10 сентября 1877 года получил от неё письменное заявление: она признаёт, что господин Нобель советовал ей вернуться домой и не виноват, если она этого не сделала.
Этот маленький документ многое говорит о будущей связи. Он тянется к ней, но страхуется. Помогает, но не берёт полного обязательства. Хочет быть рядом, но боится последствий.
А понимать надо и другое: перед Софией был не просто одинокий ухажёр. К тому времени Нобель уже превращался в человека огромного промышленного масштаба. За его именем стояли патенты, фабрики, международные связи и капиталы. За жизнь он получил 355 патентов, вокруг его изобретений возникали предприятия в разных странах. Это была почти промышленная империя.
София оказалась рядом не с бедным гением, а с человеком огромной финансовой силы.
Сначала Нобель снял ей жильё в Вене и Бад-Ишле, затем в 1878 году пригласил в Париж и поселил в квартире на Rue Newton, недалеко от своей резиденции. В апреле 1880 года он купил ей роскошную квартиру на авеню д’Эйлау — снова рядом со своей виллой на авеню Малакофф.
Он, похоже, хотел не просто содержать Софию. Он хотел её переделать. Образовать, облагородить, научить языкам, манерам, умению держаться в обществе. Нанял ей не только служанку и кухарку, но и платную компаньонку, которая должна была учить её французскому и хорошему поведению.
Он называл её своей «маленькой птичкой».
Но София не становилась той женщиной, которую Нобель хотел видеть рядом. Она не превращалась в интеллектуальную спутницу. Не становилась второй Бертой фон Зутнер. Её, кажется, куда больше занимали комфорт, поездки, наряды и беззаботная жизнь.
В письмах Нобеля это разочарование чувствуется очень ясно. В 1884 году он упрекал её: с первого дня просил заняться образованием, но она не захотела исправить это «печальное состояние». Письмо, написанное ею, он сравнивал с ударом в сердце. В его словах много высокомерия, но и много настоящей досады: он действительно пытался сделать из Софии женщину своего круга — и не смог.
София тем временем быстро привыкла к новой жизни. В её распоряжении были квартира, прислуга, кухарка, оплаченная компаньонка. Но Париж, похоже, ей быстро наскучил. Она всё чаще уезжала: Швальбах, Трувиль, Бад-Ишль, Карловы Вары — модные европейские курорты становились её настоящей средой. Она представлялась как «госпожа Нобель», то есть фактически как жена изобретателя, и жила на широкую ногу.
Нобель раздражался, но платил. Упрекал, но снова помогал. Видел, что его используют, но не умел окончательно отступить.
В 1888 году он назвал её почти бессмертной фразой: «моя дорогая София и великая пожирательница банкнот». И это была не просто злая метафора. В ноябре 1889 года он резко отчитывал её за то, что менее чем за полгода она потратила 48 267 франков — огромную сумму для того времени.
При этом Нобель был неприятен не только как раздражённый мужчина. В письмах к Софии он проявлял и прямой антисемитизм, задевал её происхождение, её семью, евреев вообще. Это не стоит сглаживать словами вроде «человек своего времени». Да, подобные предубеждения были распространены в Европе XIX века. Но в частной переписке они всё равно остаются личным выбором тона и мысли.
Возможно, это тоже было одним из внутренних барьеров для брака. Между ними лежали возраст, социальная дистанция, разница воспитания, интересов, характера. Но еврейское происхождение Софии и раздражение Нобеля к её семье явно не делали её той женщиной, которую он был готов представить миру как супругу.
И всё же он её не отпускал.
Самым тяжёлым поворотом стала её беременность от другого мужчины. В конце 1890 года Нобель узнал, что София ждёт ребёнка. Сначала, по поздним пересказам, она пыталась представить дело так, будто ребёнок может быть от него. Потом призналась: отец — молодой венгерский офицер Николаус Капи фон Капивар.
Для Нобеля это было не просто оскорбление. Это был момент, когда вся конструкция их отношений стала видна почти без прикрас. Он много лет содержал Софию, оплачивал её удобства, терпел расходы, надеялся на привязанность или хотя бы верность — а она уже жила другой жизнью.
Он решил порвать с ней и прекратить помощь. Но не смог.
София писала отчаянные письма, просила денег, жаловалась на безденежье, на отсутствие подходящего жилья. В июле 1891 года она родила дочь Маргарету. В январе 1892-го писала, что уже две недели совсем без денег и заложила последнее кольцо, чтобы жить. И Нобель снова уступил: отправил ей 2000 франков.
Вот, пожалуй, самая странная черта этой истории. Нобель всё видел, всё понимал, возмущался, злился — и всё равно продолжал помогать.
В 1893 году София вышла замуж за Николауса Капи. Он, по сведениям статьи, вскоре после брака покинул Вену и стал представителем фабрики шампанского. Но даже после замужества Софии Нобель не исчез из её жизни. Он назначил ей ежегодную ренту в 6000 гульденов — по 500 гульденов в месяц через своего доверенного человека.
И даже этого оказалось мало. В 1894 году София просила у него 200 000 гульденов наличными, чтобы жить «нормально» на проценты.
В этот момент романтика почти исчезает. Остаётся странная связка: человек, который не может отпустить, и женщина, которая не хочет терять источник благополучия.
Особенно ценно, что теперь мы видим Софию не одну, а внутри семейной сети. Её сестра Амалия Бруннер из Целе не раз писала Нобелю. Она просила его простить Софию, быть к ней снисходительнее, не бросать в трудный момент. Но одновременно признавалась: сестра легкомысленна, денег не умеет держать в руках, живёт не по средствам и никого не слушает.
Отец Софии, Генрих Гесс, тоже жаловался. Он писал дочери Амалии, что София семь месяцев прожила в гостинице, за которую «доктор» заплатил 1300 гульденов, а ещё 3500 гульденов ушло просто на роскошь. Только у одной портнихи она заказала платьев на 900 гульденов. Даже родным это казалось уже не просто слабостью, а безрассудством.
И всё-таки Нобель был связан с этой семьёй не только через Софию. Он несколько раз бывал в Целе — с ней и, как минимум однажды, без неё. Там он сблизился с её зятем Альбертом Бруннером, директором цинкового завода. Похоже, Бруннер ему действительно нравился: в нём Нобель нашёл родственную техническую душу. Он даже предлагал ему хорошо оплачиваемую должность на одном из своих предприятий в Швеции, но Бруннер отказался. Цинковый завод в Целе был его делом жизни.
Они переписывались, обсуждали технические новинки, электролиз, алюминий, производственные проекты и возможные инвестиции. На какое-то время через Софию Нобель вошёл не только в любовную, но и в семейно-деловую среду.
Это делает историю объёмнее. Перед нами не просто богатый мужчина и содержанка, а маленькая европейская вселенная конца XIX века: деньги, промышленность, провинциальная респектабельность, семейные письма, курорты, долги, беременность, брак и попытки всех вокруг как-то удержать разваливающуюся конструкцию.
***
10 декабря 1896 года Альфред Нобель умер в Сан-Ремо от кровоизлияния в мозг. Умер одиноким человеком. Основную часть огромного состояния он оставил на учреждение будущих премий — за науку, литературу и дело мира.
Это был великий жест. Возможно, в завещании Нобеля был не только публичный, но и очень личный смысл.
Все женщины его жизни так и не стали ему настоящей парой. Одна осталась ранней несостоявшейся привязанностью. Берта фон Зутнер дала ему редкую возможность разговора — умного, высокого, почти нравственного. Но и она была не его женщиной. София Гесс стала самой долгой и самой земной привязанностью, но в ней не получилось ни семьи, ни доверия, ни равенства.
У Нобеля не было жены. Не было детей. Не было дома, где после него осталась бы вдова. Не было семейной линии, которая продолжила бы его имя обычным человеческим способом.
И тогда в его завещании можно увидеть не только как жест богатого филантропа, но и ответ одинокого человека на собственную несостоявшуюся жизнь. Он не оставил после себя сына или дочь, но оставил имя, которое каждый год должно было звучать рядом с людьми науки, литературы и мира.
Конечно, это не отменяет других причин: размышлений о науке, ответственности, посмертной репутации, влияния Берты фон Зутнер и самой эпохи. Но личная пустота тоже могла быть частью этого решения. Нобель сумел распорядиться своим капиталом гораздо лучше, чем собственным счастьем.
В этом есть горечь. Премия стала его великим посмертным домом — тем наследием, которое заменило ему семью.
Но Софию он тоже не забыл: в окончательном завещании ей была назначена пожизненная рента в 6000 гульденов в год.
После его смерти ей снова оказалось мало.
У Софии оставались письма. 218 писем Нобеля — слишком личных, слишком некрасивых, слишком опасных для будущей торжественной памяти. Через венского адвоката она потребовала у душеприказчика Рагнара Сульмана дополнительную выплату наличными и пригрозила публикацией переписки. В итоге ей выплатили ещё 12 000 гульденов — в обмен на письма и молчание.
Так закончилась почти двадцатилетняя история.
Не браком.
Не примирением.
Не красивой памятью.
А денежным соглашением.
София пережила Нобеля на много лет и умерла в 1922 году в Вене — уже в бедности и почти в забвении. Женщина, через руки которой прошли огромные деньги, так и не сумела превратить их в прочную судьбу.
Берта фон Зутнер осталась в памяти как женщина, с которой Нобель спорил о мире и будущем Европы. София Гесс — как женщина, рядом с которой он прожил свою самую земную, самую унизительную и, возможно, самую человеческую привязанность.
Она не вдохновляла его на высокие идеи. Не делала его лучше. Не украшала его биографию. Но именно рядом с ней особенно ясно видно, каким трудным человеком был сам Нобель: щедрым и язвительным, одиноким и зависимым, предвзятым и великодушным, бесконечно богатым — и совершенно неумелым в личном счастье.
София Гесс не делает Нобеля хуже целиком. Скорее, она показывает его живым. Он мог быть некрасив в словах, но не был мелок в поступках. Она могла начинать как зависимая женщина, но постепенно стала хозяйкой этой зависимости.
Между ними не случилось ни любви в высоком смысле, ни семьи, ни честного разрыва. Только двадцать лет денег, писем, обиды и привычки — очень человеческих, очень некрасивых, потому особенно правдоподобных.
Не памятник. Не медаль. Не легенда. А человек, которому очень плохо удавалось быть счастливым.
По ссылке первая публикация об Альфреде Нобеле и Берте фон Зутнер:
Если вам интересны такие истории, подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые публикации.