«Тошнота» Жан-Поля Сартра — его первый роман, вышедший в 1938 году. Это дневник Антуана Рокантена, одинокого и состоятельного человека, который поселился в вымышленном городе Бувиле, чтобы написать биографию авантюриста маркиза де Рольбона. День за днём Рокантен заносит в дневник перемены, которые с ним произошли за время работы над его книгой: он вдруг осознал, что вещи и предметы существуют в нашем мире безо всякой на то причины и оправдания, и от осознания этого ему делается физически дурно. Своё состояние он называет Тошнотой. Именно так: Тошнотой, с большой буквы Т.
Сартру ощущение это было знакомо не понаслышке. В 1935 году, работая над своим первым философским трудом под названием «Воображение» (L'Imagination, 1936), он попросил знакомого врача Даниэля Лагаша сделать ему инъекцию мескалина в парижской клинике Сент-Анн и пережил настоящий ужас. Привычный мир преобразился в ночной кошмар: зонты оборачивались грифами, ботинки — скелетами, лица прохожих делались чудовищными, у домов прорезались глаза и пасти. «После мескалина я всё время видел вокруг себя крабов», — вспоминал Сартр годы спустя; эти крабы ещё долго ходили за ним по пятам, и опыт распада реальности был так силён, что философ всерьёз боялся сойти с ума. Роман «Тошнота» Сартр писал в те же годы, с 1932 по 1938-й, преподавая философию в лицее провинциального Гавра.
Подробнее этот эпизод описала Симона де Бовуар — пожизненная спутница Сартра, писательница и философ — в своей книге «Сила зрелости»: по её словам, философа несколько дней не отпускала «глубокая депрессия», а галлюцинации повторялись ещё долгие месяцы. Сартр избавлялся от наваждений, перенося их в роман, и так возникло определение его жизни как тошноты от осознания бессмысленности своего существования.
Книга прославила тридцатитрёхлетнего автора и стала одним из ключевых романов экзистенциализма XX века — несмотря на то, что одним из первых на неё критикой откликнулся молодой Альбер Камю, попрекнувший Сартра финалом, а десятилетием позже Владимир Набоков разнёс роман «Тошнота» в пух и прах.
Краткое содержание романа «Тошнота»
Зима 1932 года. Антуан Рокантен — человек лет тридцати, без семьи, без службы и без денежных забот, объехавший Центральную Европу, Северную Африку и Дальний Восток, — третий год живёт в Бувиле и проводит долгие дни в архивах ради создания книги о маркизе де Рольбоне, авантюристе и интригане конца XVIII века.
Бувиль — город вымышленный, литературное «перерождение» и alter ego реально существующего Гавра (Le Havre), где Сартр сам преподавал в лицее. И название Бувиль (Bouville) выбрано не случайно — это почти саркастическая игра слов: реальный порт зовётся Le Havre, что с французского буквально переводится как «Гавань» или «Убежище» (от старофранцузского/нормандского слова havre, означающего безопасную гавань, порт или убежище), а вымышленному городу Сартр дал имя Bouville, которое читается как Boue-ville, «город-грязь» (от франц. boue — грязь, ил, муть). Практичную чистую портовую «гавань» он превратил в вязкий, давящий «город-грязь» — образ той самой бессмысленности тусклого буржуазного быта, из которого, как замечал Михаил Киссель, и вырастает «опыт тошноты» Рокантена.
Однажды с Рокантеном начинает твориться неладное, и, чтобы понять, что именно происходит, он заводит дневник. «Вести дневник, чтобы докопаться до сути», — говорит он. Перемена сперва едва уловима: привычные вещи делаются чужими и непомерно вещественными, и при каждом к ним прикосновении на него накатывает то, что он зовёт Тошнотой.
Здесь «Тошнота» — это внезапное экзистенциальное переживание: осознание бессмысленности, «излишности» вещей и собственного существования, отвращение к «клейкой» материальности мира. Приступы учащаются. Дни Рокантен коротает в городской библиотеке, где к нему привязывается Самоучка — чудак, читающий все книги подряд, по алфавиту. Вечерами Рокантен заходит в кафе «Приют путейцев» и просит поставить старую пластинку, под властью которой Тошнота отступает. Работа над книгой о маркизе тем временем полностью останавливается: однажды Рокантен понимает, что прошлого попросту нет и что из чужих писем и бумаг живого человека не воскресить.
Нежданное письмо от Анни — любимой женщины, с которой он расстался годы назад, — зовёт его в Париж, но встреча приносит Рокантену лишь горечь: они оба осознают пустоту и бессмысленность существования и уже ничем не могут помочь друг другу.
Основная сцена романа происходит в городском парке у корней старого каштана, где Рокантену окончательно открывается, что все вещи и предметы, и он сам излишни и существуют без всякой на то причины и оправдания. Тогда у него возникает мысль о самоубийстве, но ведь и это будет излишним: его кровь на этих камнях или труп в земле и наконец его кости, обглоданные, чистые и сверкающие, всё равно были бы лишними: он был лишним во веки веков. Рокантен решает уехать из Бувиля. В последней записи его дневника брезжит надежда: если написать книгу — не чужую биографию, а что-то своё, прочное и настоящее, создать что-то стоящее — может быть, тогда и его собственное существование наконец обретёт оправдание?
История создания главного романа экзистенциализма: от «Меланхолии» к «Тошноте»
Сначала роман Сартра назывался иначе — «Меланхолия», по гравюре Альбрехта Дюрера «Меланхолия I» (1514); Симона де Бовуар вспоминала, что Сартр годами звал рукопись своим «фактумом о случайности». Издательство Gallimard поначалу её отвергло, и лишь заступничество режиссёра Шарля Дюллена и писателя Пьера Боста спасло дело — а название предложил сам глава издательства, Гастон Галлимар: вместо тяжеловесной «Меланхолии» короткое, дерзкое и резкое слово «Тошнота».
Начинается роман эпиграфом из пьесы Луи-Фердинанда Селина «Церковь»:
«Это человек, не имеющий никакой значимости в коллективе, это всего-навсего индивид».
А на первой странице книги короткое посвящение — «Посвящается Бобру»: так, любя, по-домашнему, Сартр звал Симону де Бовуар (Castor, «бобр», — было её прозвищем).
В чём смысл романа Сартра : ключевая сцена с корнем каштана
Впервые странное ощущение застаёт Рокантена на пляже. Он поднимает камень, собирается бросить его в воду, смотрит на него — и вдруг ощущает, что этот камень существует.
«Я увидел нечто, от чего мне стало противно, — записывает он, — но теперь я уже не знаю, смотрел ли я на море или на камень».
Тошнота начинает распространяться на всё, чего он касается, на что смотрит, и страшнее всего — на него самого.
Вот он смотрит на собственную руку на столе — и видит не руку, а зверька, опрокинувшегося на спину: пальцы кажутся ему «лапками… краба», и «вот краб сдох, лапки скрючились». Вот видит в зеркале своё лицо — и не узнаёт: перед ним «нечто на грани растительного мира, на уровне полипов», дрожащая «блёклая плоть». Даже море теряет невинность и красоту : «море — холодное, чёрное, оно кишит животными», а тонкая зелёная плёнка на нём, по его убеждению, «создана, чтобы обманывать людей». Вещи сбрасывают имена и назначение и проступают голой, ни на что не похожей материей.
Главная сцена романа происходит в городском парке. Рокантен сидит на скамье, под которой в землю уходит корень каштана. «Слова исчезли, а с ними смысл вещей, их назначение», — записывает он; корень перестаёт быть корнем: перед Рокантеном «длинная мёртвая змея… деревянная змея. Змея или звериный коготь, корень или коготь грифа — не всё ли равно». И тут герой понимает, ради чего вёл дневник: «я нашёл ключ к Существованию, ключ к моей Тошноте, к моей собственной жизни». Ключ прост и ужасен одновременно: вещи есть, они существуют, но ни одна из них не нужна, ни у одного из предметов, живых или неживых, нет причины и оправдания их существования.
«Всё, что я смог уяснить потом, сводится к этой основополагающей абсурдности».
«Я существую, — пишет Рокантен. — Существую. Это что-то мягкое, очень мягкое, очень медленное». Ни восторга, ни ужаса в этом нет — есть страх: «Существование — вот чего я боюсь».
Знаменитой формулы «существование предшествует сущности», с которой потом свяжут весь сартровский экзистенциализм, в самом романе ещё нет — Сартр произнесёт её только в лекции 1945 года.
Антуан Рокантен — герой нового типа
Рокантен мало что в своей жизни делает — он наблюдает. С холодностью естествоиспытателя заносит в тетрадь, как изменяются на его глазах предметы и как меняется он сам, и довольно скоро приходит к ужасающему выводу: он в этом мире лишний. Все окружающие его предметы связывает одно — общая ненужность, избыточность, и собственное его существование так же избыточно. Размышления подводят героя к самому краю:
«Я смутно думал о том, что надо бы покончить счёты с жизнью, чтобы истребить хотя бы одно из этих никчёмных существований. Но смерть моя тоже была бы лишней. Лишним был бы мой труп, моя кровь на камнях, среди этих растений, в глубине этого улыбчивого парка. И моя изъеденная плоть была бы лишней в земле, которая её приняла бы, и наконец мои кости, обглоданные, чистые и сверкающие, точно зубы, всё равно были бы лишними: я был лишним во веки веков».
К людям укоренённым, «семейным», у него снисхождение пополам с брезгливостью. Он видит, как к сорока годам они нарекают опытом свои привычки и раздают житейскую мудрость —
«начинают действовать, как торговые автоматы: сунешь монетку в левую щёлку — вот тебе два-три примера из жизни… сунешь монетку в правую щёлку — получай ценные советы».
Сам Рокантен мог бы стать недурным рассказчиком — он повидал мир, — но знает цену таким рассказам: приключения живут лишь на словах. Отсюда его горький парадокс — «приходится выбирать: или жить, или рассказывать»: чтобы превратить происшествие в приключение, довольно начать о нём рассказывать, но пока человек живёт, не происходит ничего.
Тема времени в «Тошноте»: прошлое, которое не воскресить, или почему книга о маркизе де Рольбоне не была закончена
История о маркизе — не побочная линия романа. Уже три года Рокантен пишет биографию маркиза де Рольбона — авантюриста XVIII века, чья судьба была связана с заговором против Павла I, — и этот давно умерший человек служит ему единственным оправданием того, что он есть. Рокантен словно живёт чужим, взятым в долг бытием: работа держит его на плаву, и он почти не замечает, существует ли он сам. Но однажды приходит осознание, что воскресить прошлое нельзя.
«Прошлое не существует. Его нет. Совсем. Ни в вещах, ни даже в моих мыслях», — записывает он, и в ту же минуту работа рушится: «я сказал, что прошлое не существует. И в одно мгновение, совершенно бесшумно, маркиз де Рольбон вернулся в небытие».
Письма, документы, чужие свидетельства оказываются просто бумагой, по которой кто-то когда-то водил пером; живого человека из них не собрать, потому что прошлого уже нет.
Остаётся только настоящее: время для героя — череда мгновений, каждое тянет за собой следующее, и ни прошлого, ни будущего нет. Джон Рот, разбирая роман, замечает, что в этих бесплодных усилиях историка Сартр показывает борьбу каждого человека с собственным существованием.
Память для Рокантена не сокровище, а насмешка. О собственных странствиях по миру он говорит без всякой ностальгии:
«Мои воспоминания — словно золотые в кошельке, подаренном дьяволом: откроешь его, а там сухие листья».
Так уходит последняя опора, связывавшая его с осмысленным временем: будущее не сулит проку, прошлое осыпается трухой, и остаётся лишь одно давящее и изменяющееся настоящее.
Герои «Тошноты»: Анни и Самоучка. Два разных ответа на вопрос, как пережить бессмысленность своего существования
Рядом с героем — двое, и каждый по-своему пытается справиться с тем, что существует.
Анни, прежняя возлюбленная Рокантена, всю жизнь гналась за тем, что называла «совершенными мгновениями», — за редкими минутами безупречной полноты самой жизни, ради которых только и стоит быть частью этого мира. Их встреча после долгой разлуки оборачивается тихой катастрофой: Анни признаётся, что в эти совершенные мгновения она больше не верит. «— И совершенных мгновений нет? — Нет», — короткий этот ответ хоронит её способ спасения, и Рокантен понимает, что они с Анни — двойники, оба знающие о пустоте и оттого бессильные помочь друг другу.
Самоучка — полная противоположность Рокантена и его кроткий мучитель. Этот чудак боготворит человечество, записался в социалисты и черпает в людях смысл, которого Рокантену взять негде. За обедом, в одной из ключевых сцен романа, Самоучка рассказывает, что он любит людей, всех без разбора. Рокантен отвечает ему жёстко: «людей так же невозможно ненавидеть, как невозможно их любить», — и уточняет, что он не антигуманист, а просто «НЕ гуманист, только и всего». Самоучка не сдаётся, твердит своё:
«В глубине души вы их любите, мсье… Мы расходимся только в словах».
И тут на пике приступа тошноты Рокантену является дикая мысль — «всадить этот фруктовый ножик в глаз Самоучки»; удерживает его не жалость, а всё та же арифметика лишнего: и крик, и кровь были бы здесь лишними.
Линия Самоучки приводит сартровскую насмешку над гуманизмом к логичной развязке. В финале этого «самозваного социалиста», влюблённого во всё человечество, надзиратель-корсиканец прилюдно уличает в библиотеке за то, что Самоучка украдкой касается руки мальчика-лицеиста, — бьёт по лицу и с позором прогоняет. Сцена не столько обличает героя, сколько обнажает изнанку его проповеди: за абстрактной «любовью к людям» обнаруживается вытесненное влечение, отсылающее, как давно замечено, скорее к Фрейду, чем к идеалам гуманизма. Виктор Ерофеев в «Прозе Сартра» и вовсе называет Самоучку «складом отброшенных Сартром иллюзий»: на нём Сартр развенчивает «чиновничий» гуманизм — самодовольный и слепой к себе. А жестокость корсиканца и злорадство «приличной» публики характеризует буржуазное общество, которое ничуть не лучше.
Свобода, абсурд и экзистенциализм: о чём роман Сартра на самом деле
Мир «Тошноты» — это мир без Бога, где у бытия нет ни замысла, ни оправдания; отсюда берёт начало атеистический экзистенциализм Сартра. Свобода в этом мире — не дар, а тяжёлая ноша: у Рокантена нет ни расписания, ни долга, ни роли, и эта ничем не заполненная свобода тяготит его.
Советский философ Михаил Киссель в книге «Философская эволюция Ж.-П. Сартра» (1976) описывал завязку романа как внезапное обнажение бытия, с которого спали привычные покровы, и замечал, что «опыт тошноты» Рокантена вырастает из эстетического отвращения к тусклому буржуазному быту — оборотной стороны тяги к прекрасному. Виктор Ерофеев в эссе «Проза Сартра» обращал внимание на другое: природа у Сартра не абсурдна, а агрессивна, и мир «Тошноты» сложен не столько из вещей, сколько из веществ — аморфных, болотно-клейких, готовых поглотить человека без остатка. Туман над городом, вода, даже мякоть трамвайного сиденья наваливаются на Рокантена той самой липкой материей, в которой он распознаёт голое существование.
«Тошнота» Сартра и «Посторонний» Камю
«Тошноту» Сартра часто читают в паре и сравнивают с «Посторонним» Камю, и между книгами действительно есть прямые параллели. Роман Сартра вышел в 1938-м, повесть Камю — в 1942-м, и обе стали опорными книгами экзистенциализма. Но Камю, в отличие от Сартра, экзистенциалистом себя не считал: его дело — философия абсурда, изложенная в «Мифе о Сизифе» (1942), который часто сравнивают с сартровским «Бытием и ничто». Разницу между «Тошнотой» и «Посторонним» удобно свести к одной строке: у Сартра от существования рождается тошнота, у Камю рождается бунт.
Связаны были не только книги, но и их авторы. Некоторое время Камю и Сартр были друзьями и соратниками. Заочно они познакомились в 1938 году,когда молодой Камю, тогда репортёр алжирской газеты Alger républicain, отозвался критично о романе Сартра и попрекнул его финалом: бунт Рокантена, писал он, сводится к «абсурдному творчеству». Через несколько лет Сартр ответил эссе «Объяснение „Постороннего"» (1943). Встретились лично они в 1942 году в оккупированном Париже, подружились, оба были близки к Сопротивлению и стали заметными фигурами в послевоенной интеллектуальной Франции.
А потом их пути разошлись. В 1951 году, когда вышел «Бунтующий человек» Камю, сартровский журнал «Тан модерн» напечатал на него разгромную рецензию критика Франсиса Жансона. Последовал взаимный обмен колкостями и критикой — и в 1952-м они перестали общаться. Причина — непримиримые взгляды на коммунизм и СССР. Больше они никогда не виделись.
И всё же друг друга они ценили. Когда в январе 1960 года Камю погиб в автокатастрофе, Сартр напечатал в France-Observateur взволнованное прощальное письмо-некролог, назвав покойного
«замечательным соединением личности, поступка и творчества», а давнюю ссору — лишь «иным способом жить вместе, не теряя друг друга из виду».
Смысл финала романа «Тошнота»: выход в спасении искусством или в бегстве?
В финале кажется, что Рокантен находит выход. Сам он уже не станет прекрасным и необходимым, как, например, любимая им джазовая песенка, — но он может создать нечто, что будет таким. Раз биография маркиза никому не нужна, он напишет другое — историю, какой не бывало: книга «должна быть прекрасной и твёрдой как сталь, такой, чтобы люди устыдились своего существования». В последней записи дневника теплится осторожная надежда: когда книга будет написана, тогда, быть может, «моё прошлое чуть-чуть просветлеет».
Насколько хорош этот выход — спор давний. Михаил Киссель считал, что финал здесь — это требование действия: человек не может просто «быть», подобно камню, он способен лишь «становиться», и потому истина обязывает его к действию.
Камю ещё в рецензии 1938 года увидел в финале обратное — бегство, подмену, и назвал спасение Рокантена мнимым.
Какую песню слушает Рокантен: тайна «Some of These Days» и зачем она в романе
Сквозь весь роман тонкой спасительной ниточкой проходит джазовая мелодия. Это старая пластинка, которую Рокантен просит официантку Мадлену поставить в кафе «Приют путейцев». «Старый регтайм», как он её называет, и именно в ней — в чёткой, неумолимой выстроенности музыкальной фразы — герой находит те редкие минуты освобождения от Тошноты. На последних страницах романа песня становится образом спасения: слушая голос певицы, Рокантен думает, что «двое спасены — еврей и негритянка», то есть автор музыки и исполнительница, сумевшие создать нечто необходимое.
И в этом кроется интересная подробность. Песня «Some of These Days» действительно существует: её написал в 1910 году чернокожий канадский композитор Шелтон Брукс, а прославила еврейка по происхождению,певица Софи Такер. Сартр же в романе всё переставил местами: певицу его герой воображает «негритянкой», а сочинителя — евреем. Реальность оказалась зеркальной в романе — и первым это заметил один дотошный читатель — о нём чуть позже.
«Тошнота» Сартра: отзывы критиков, их оценка и влияние романа на культуру
Критика встретила роман неоднозначно.
Симона де Бовуар в «Силе зрелости» писала, что «Тошнота» наделяет сознание небывалой независимостью и возвращает реальности всю весомость её смысла.
А вот Владимир Набоков, разбирая в 1949 году английский перевод (рецензия называлась «Sartre's First Try»), был беспощаден: книга показалась ему рыхло сшитой, манеру он возводил к Достоевскому «в худшем», а под конец заключал, что сделать мир существующим как произведение искусства Сартру не удалось. Резкость критики Набокова отчасти объясняется предысторией: несколькими годами ранее Сартр недоброжелательно отозвался о набоковском «Отчаянии»; и, к слову, именно Набоков мимоходом уличил роман в путанице с авторством «Some of These Days».
Сартр и его роман оставил заметный след в произведениях других авторов.
У Бориса Виана в «Пене дней» есть сатирический персонаж по имени Жан-Соль Партр — прозрачная пародия на философа, причём названия его сочинений тоже искажены, и «Тошнота» превратилась в «Блевотину»; мишенью Виана был не сам Сартр, с которым он был дружен, а культ, выросший вокруг «моды на экзистенциализм».
В романе Виктора Пелевина «Шлем ужаса» (2005) действует персонаж Сартрик — отсылка к автору «Тошноты»; в печатном издании, в отличие от аудиоверсии, он переименован.
Влияние Сартра дотянулось и до русского рока. Егор Летов, лидер «Гражданской обороны», в одном из интервью признавался, что в молодости Камю и Сартр произвели на него сильнейшее впечатление, а экзистенциализм он воспринимал как философию и жизненную позицию. У Летова есть песня «Тошнота» (альбом «Боевой стимул», 1988), а перепетый материал тех лет он в 1989 году собрал в отдельный альбом с тем же названием — «Тошнота»; и то и другое — прямая аллюзия на роман Сартра. Что подтверждает филолог Анна Новицкая: тошнота у Летова — отвращение ко всему материальному, а «высвобождение души из тела» наступает у героя от невыносимости окружающего мира.
Цитаты из романа «Тошнота»
«Три часа — это всегда слишком поздно или слишком рано для всего, что ты собираешься делать. Странное время дня».
«Приходится выбирать: или жить, или рассказывать».
«Лица других людей наделены смыслом. Моё — нет».
«Предметы не должны нас БЕСПОКОИТЬ: ведь они не живые существа… А меня они беспокоят, и это невыносимо».
«Мои воспоминания — словно золотые в кошельке, подаренном дьяволом: откроешь его, а там сухие листья».
«Я один на этой белой, окаймлённой садами улице. Один — и свободен. Но эта свобода слегка напоминает смерть».
Часто задаваемые вопросы
О чём роман «Тошнота» кратко?
Роман о нескольких неделях из жизни историка Антуана Рокантена, который вдруг обнаруживает, что всё в мире существует без причины, смысла и оправдания, и понимание этой беспричинности и излишности отзывается у него физическим и метафизическим отвращением — Тошнотой. Предметы есть, они существуют, но ни один из них не нужен, ни у одного из предметов, живых или неживых, нет причины и оправдания существования. На этом открытии рушатся его работа, прошлое и связи с людьми, но в финале брезжит надежда на спасение через творчество.
Что значит название и почему Рокантен пишет «Тошнота» с большой буквы?
Тошнота у Сартра — не телесная дурнота, а состояние сознания: доведённое до невыносимости переживание самого факта, что вещи и собственное тело существуют.«Я существую, — пишет Рокантен. — Существую. Это что-то мягкое, очень мягкое, очень медленное».
Ни восторга, ни ужаса в этом нет — есть страх: «Существование — вот чего я боюсь». Большая буква Т отделяет это философское состояние от обычного недомогания. Первоначально роман звался «Меланхолией», но издатель предложил назвать точнее и резче.
Кто такой Антуан Рокантен?
Герой романа и автор дневника — одинокий состоятельный человек лет тридцати, бывший путешественник, осевший в Бувиле ради биографии маркиза де Рольбона. По ходу книги он отказывается и от этой работы, и от иллюзий, оставаясь не действующим лицом, а наблюдателем собственного существования.
Сложно ли читать «Тошноту» и с чего начать?
Роман небольшой по объёму, но устроен как философский дневник, где внешнего действия мало, а смысл держится на наблюдениях героя; иные сцены, прежде всего эпизод с корнем каштана, стоит перечитать несколько раз. Читать Сартра можно начать с его первого романа «Тошнота», потом перейти к рассказам сборника «Стена» и дальше к лекции «Экзистенциализм — это гуманизм».
Чем «Тошнота» отличается от «Постороннего» Камю?
«Тошнота» (1938) вышла раньше «Постороннего» (1942) и излагает экзистенциализм Сартра, тогда как Камю развивает философию абсурда. Важно, что сам Камю экзистенциалистом себя не считал. Различны и герои: Рокантен добирается до абсурда долгой работой мысли и затем уклоняется от активного действия, а Мерсо у Камю проживает абсурд, как нормальность.
Читайте другие статьи на канале
❤️ Лайк и подписка — лучший способ показать алгоритмам, что глубокий контент всё ещё востребован.
Спасибо, что дочитали, и до встречи в комментариях.