Предупреждение от автора!
История, которую вы сейчас прочтёте, пришла ко мне от одной из подписчиц. Правда это или вымысел — сказать не берусь, но в ней есть что‑то такое, от чего по спине пробегает холодок... Первобытный страх, дыхание чего‑то древнего, скрытого под толщей земли и времени- всего этого вдоволь в этом рассказе...
Описание чудовища и ожившее воспоминание о детском ужасе настолько живы, что невольно начинаешь верить каждому слову, поэтому спешу поделиться этой историей с вами!
Знаете, у каждого в семье есть свои странности... У моей бабушки, Марфы Петровны, их тоже хватало, но одна была особенной — она никогда не отпускала гулять нас туда где был крутой спуск - берег, овраг... Даже когда мы с братом в детстве просто подходили к краю небольшого песчаного карьера за дачами, она бледнела, хватала нас за шкирки и кричала так, будто мы над пропастью с лавой стоим. Мы глупые были, смеялись, думали — ну, старый человек, много чего в жизни пережил, гиперопека та же, бывает...
Наша бабушка родилась и выросла в крошечном посёлке на севере Иркутской области, почти у самой тайги. Места там суровые, люди неразговорчивые. Баба Марфа и сама была женщиной железной логики, коммунисткой, бывшим главбухом леспромхоза, ни в бога, ни в чёрта не верила, как говорится...
Но как то раз, когда мне и самой было за двадцать, мы сидели вдвоём на веранде в глубоких осенних сумерках, и бабуля вдруг разоткровенничалась...
— Я никогда никому этого не рассказывала, — прошептала она. — Но ты должна знать, потому что это правда... И я до сих пор не могу найти этому объяснения...
Я до сих пор не знаю, верить в это или нет... Разумом понимаю, что всему есть логичное объяснение, особенно на севере. Но финал этой истории… Впрочем, давайте я перескажу всё так, как запомнила с её слов. Далее — то, что случилось с ней в ноябре 1938 года.
«Мне тогда девять лет исполнилось, — рассказывала бабушка. — Время стояло паршивое, переходное... Настоящая сибирская зима ещё не началась, снега выпало всего на пару пальцев, но мороз уже ударил знатный — земля промерзла насквозь и звенела под ногами, как старое железо. А нам, мелким, все ни почем!
На окраине нашего посёлка, прямо у кромки глухой тайги, был старый заброшенный карьер. Летом туда ходить запрещали из‑за змей, а вот по осени — милое дело! Мы всей гурьбой в прятки играли...
В тот день сумерки упали как‑то разом, на севере ведь темнеет быстро. Ребята уже собирались домой, а у меня с руки соскочила рукавичка — мамка только связала, из грубой овечьей шерсти. Я заметила, что она покатилась по склону оврага, прямо на самое дно... Овраг был глубокий, с крутыми глиняными стенами, из которых торчали узловатые корни старых лиственниц. Ребята меня не подождали, пошли к домам, а я полезла вниз... Думаю, вот сейчас быстро подниму и догоню их...
Спустилась... На дне оврага было темно и как‑то неестественно тихо. Понимаешь, в тайге никогда не бывает абсолютной тишины — то птица вскрикнет, то ветка хрустнет, то ветер верхушки деревьев шевелит. А тут — будто в могилу сошла... Звуки сверху пропали совсем. Воздух был густым и тяжёлым, давил на плечи.... Пахло сыростью, прелыми листьями и чем‑то металлическим, острым, будто рядом только что пролили кровь...
Нашла я свою рукавичку, подняла, повернулась, чтобы лезть обратно, и тут земля под ногами вздрогнула. Не сильно так, знаешь, как будто где‑то далеко поезд проехал... Но у нас там никаких поездов и в помине не было! Я замерла... И вдруг прямо из отвесной стены оврага, в паре метров от меня, послышался глухой, утробный хруст, будто кто‑то огромный внутри этой мёрзлой глины ворочался и ломал вековые брёвна...
Я заворожённая стояла, пошевелиться не могла. Смотрю на стену — а из неё, пробивая пласты мёрзлого грунта, начинает медленно вываливаться что‑то большое-прибольшое...
Сначала показалась шерсть — густая, свалявшаяся в колтуны, будто её веками не касался ни один луч солнца. В комьях земли зашевелилось что‑то тёмное, бурого-почти черного цвета: мелкие кости и клочья волокнистых нитей... они дёргались, словно хотели вырваться наружу, но не могли... А следом из темноты вылез огромный костяной нарост. Он был загнут кверху, шершавый, с глубокими бороздами, желтовато‑белый, размером больше меня самой. На кончике виднелась тёмная, смолистая грязь.
Из утробы существа доносился низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали камни у меня под ногами...
Я тогда не знала никаких историй про мамонтов, нам в школе про это не рассказывали, но в голове почему‑то всплыло старое слово, которое я краем уха слышала от местных охотников‑эвенков — Земляной олень. Так в народе прозвали древнего зверя, чьи кости и бивни находили в толще мерзлой земли. Бивни принимали за рога — оттого и назвали его «олень»... По поверьям, он живёт глубоко под землёй, роет ходы в вечной мерзлоте и слепнет от солнечного света...
Но это существо не пыталось на меня напасть... Оно словно застряло в этой стене, медленно двигало массивной слепой головой, пытаясь освободиться от оков льда и камней.... Однако самое жуткое случилось через секунду. Из глубины этой земляной туши раздался тяжёлый, свистящий выдох... Из скрытых под шерстью ноздрей в мою сторону повалил густой, плотный ледяной пар. Он был настолько холодным, что когда это облако долетело до меня, сухая трава у моих ног в одно мгновение покрылась инеем... Не пушистым, а плотным, игольчатым, и при каждом шаге он издавал тонкий, почти музыкальный звон. Моё лицо обожгло таким холодом, какого я в своей жизни больше никогда не чувствовала...
Вот тут меня сорвал первобытный, дикий ужас! Я закричала так, что сорвала голос, схватила свою рукавичку и полезла вверх по склону, цепляясь ногтями за мёрзлую глину, обдирая пальцы в кровь. Мне казалось, что земля сзади меня вздымается буграми, что эта подземная тварь тянет ко мне свои костяные рога...
Я выскочила наверх, пробежала метров двадцать в сторону посёлка, и в этот момент за моей спиной раздался страшный грохот. Земля рухнула... Весь этот овраг, вся стена карьера с шумом и треском обвалилась внутрь и случился огромный оползень. Если бы я замешкалась на дне хотя бы на полминуты дольше — меня бы заживо замуровало под тоннами глины и камней... Этот страх, это чудище… он, вроде как, меня спас... Выгнал, что ли, оттуда...
Дома мне, конечно, никто не поверил. Отец со смехом сказал, что из‑за подмыва грунтовых вод начался обычный обвал стены. Мол, земля зашаталась, пошла трещинами, а у страха глаза велики. За «шерсть» я приняла переплетённые, мохнатые корни старых лиственниц, которые вывернуло наружу, за «рог» — обломанный ствол допотопного дерева, который веками лежал в грунте а «ледяной пар» — это просто холодный воздух и тучи пыли, которые вырвались из подземных пустот в момент, когда пласт земли начал движение.
Логично? Конечно! Я и сама потом, когда выросла, выучилась, замуж вышла, всем говорила: „Показалось... Детская фантазия во время опасности. Мозг защитил себя, спроецировал чудовище, чтобы заставить бежать“. Но рукавичка… она же у меня осталась. И этот холод… Я помню спустя все эти годы», — добавила бабушка тихо.
Бабушка замолчала, допила остывший чай и ушла в дом...
Когда бабули не стало, мы с мамой приехали разбирать вещи в её старой квартире. Бабушка, как старый бухгалтер, всё держала в идеальном порядке. В комоде лежала небольшая жестяная коробка из‑под печенья, где она хранила самые дорогие сердцу мелочи: свои комсомольский билет, старые письма деда, наши детские поделки. И на самом дне я нашла странный свёрток из плотной бумаги.
Я развернула его... Там лежали маленькие, серые рукавички из грубой овечьей шерсти. И вот на одной из них, той что на левую руку, половина полотна была совершенно обычной — старой, подбитой временем, молью прикушенной, а вот вторая…
Там, где шерсть соприкоснулась с тем самым «паром» из оврага, ткань полностью изменила свою структуру. Она намертво спрессовалась в плотный, тяжёлый окаменелый пласт, похожий на кусок серого известняка или древней кости... Но пугает даже не это... На дворе стоял жаркий июль, в комнате было душно, а эта окаменевшая часть рукавички… она оставалась холодной... Настолько, что когда я подержала её в ладони пару минут, моя рука покрылась гусиной кожей, а пальцы слегка онемели от холода. И от этой шерсти отчётливо, на всю комнату пахло сырым болотным илом и чем‑то очень старым, замороженным, диким... Чем‑то, что веками спит под слоем вечной мерзлоты и очень не любит, когда нарушают его покой...
Я осторожно коснулась окаменевшей шерсти... Пальцы тут же онемели, и по спине пробежал тот самый первобытный холодок, который, наверное, почувствовала она тогда... В этот момент я не просто поверила ей — я почувствовала её страх...