Анатомия евразийства.
Дугин никогда не получит той всенародной любви и признания, которые получил «антизападник» Достоевский. И вот почему.
Русский человек, даже самый заблудший, даже нигилист, даже безбожник – он носит в себе эту необъяснимую, часто бессознательную, странную тоску: пожалеть всех, обнять весь мiръ. Вспомните, у Алёши Карамазова: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю». Или легендарное, из «Пушкинской речи»: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть и значит только (в конце концов, это подчеркните) – стать братом всех людей, всечеловеком если хотите. <…> Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретённая, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей». И там же, чуть выше, он добавляет важное уточнение о природе этой связи: «...умея инстинктом, почти с самого первого шагу различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже выказали готовность и наклонность нашу... ко всеобщему общечеловеческому воссоединению со всеми племенами великого арийского рода». Русскому не нужно становиться немцем или французом, чтобы их понять. Ему достаточно быть русским православным – и тогда он вместит их всех. Это не про национализм, и уж тем более – не про поляризацию. Это про вселенскость. Ведь для Достоевского русский – это тот, кто может оправдать и спасти любого, даже врага. Достоевский не «использовал» православие. Он жил в нём, как рыба в воде. Когда он писал «Братьев Карамазовых», он не создавал «православный контент». Он кричал о своей вере, сомнениях, ужасе и надежде.
В свою очередь Дугин продвигает абсолютно обратное: «Русский – это, тот кто против Запада», тот кто «поляризуется». То есть он определяет русскость через отторжение (ровно также, как политические украинцы определяют себя через отторжение России). Но самое кощунственное это то, что Дугин поместил православие в рамку «глобального традиционализма» – рядом с индуизмом, исламом, язычеством и проч. Для него это не более чем один из источников «русского Логоса», один из инструментов. А для верующего православного человека это неприемлемо. Потому что Христос – не «инструмент проекта», а Сам есть Путь, Истина и Жизнь. Дугин же строит стены. Его «Евразия» – это по сути крепость против Запада. Но если ты крепость, ты никого не крестишь. Ты только обороняешься. А Христос не сказал: «сидите в своей цитадели и ненавидьте Европу». Он сказал: «идите», идите и научите ВСЕХ креститься во имя Мое.
В переписке Достоевского с Победоносцевым есть очень показательный момент:
«Моё литературное положение… считаю я почти феноменальным: как человек, пишущий зауряд против европейских начал, компрометировавший себя навеки "Бесами", то есть ретроградством и обскурантизмом, — как этот человек… всё-таки признан молодёжью нашей, вот этою самою расшатанной молодёжью, нигилятиной и проч.?
<...>
Они объявили уже, что от меня одного ждут искреннего и симпатичного слова и что меня одного считают своим руководящим писателем.
А теперь, зайдите и почитайте комментарии под новым интервью Дугина у Собчак. Абсолютно та же самая «нигилистическая» и «расшатанная» молодежь (изменились только цифры на календаре), которая слушала и слышала Достоевского, напрочь отвергает Дугина. Хотя казалось бы, и у того, и у другого «обскурантизм» и «антиевропейские начала». Дугин, несомненно, будет утешать себя тем, что мол никто не в силах постичь его «гениальности», ибо глупцы. Но это не так. Расшатанная молодежь может ругаться, бунтовать, либеральничать, но с особым усердием она это всё делает – когда слышит «поляризация» – внутри неё что-то необъяснимое сжимается. Потому что это не по-русски. Но когда она слышит «всечеловек» – даже не понимая значения – внутри откликается. Потому что это правда.
Также показательно то, как отреагировал на вышеупомянутую «Пушкинскую речь» Иван Аксаков. Обратившись к Достоевскому, он сказал ему:
«Вы сказали речь, после которой И.С.Тургенев, представитель западников, и я, которого считают представителем славянофилов, одинаково должны выразить вам величайшее сочувствие и благодарность».
Вдумайтесь, какая глубина! Аксаков и Тургенев – люди, которые спорили всю жизнь, расходились во всём, в чём только можно. И вдруг речь Достоевского оказывается выше их разделения. Почему? Потому что Достоевский говорил о правде, которая над всеми идеологическими конструкциями. Он сам, будучи глубоко верующим, говорил о Христе, который в каждом человеке, – и о всечеловечестве, которое выше любых границ, потому что оно уже есть в каждом русском. Он просто напоминал кто мы есть. Поэтому даже нигилисты всех мастей слушали его, слышали – и умолкали, не в силах ничего противопоставить. Они бессознательно искали правду, которая старше любых их «измов». И нашли её у «ретрограда», который плакал, а не учил. Дугин же пытается переделать русского всечеловека, вложив в него своё искажённое представление о русскости. Он строит крепость от всех остальных, а не мост. Он «поляризует», а не соединяет. Поэтому его речи и труды собирают только своих – тех, кто и так с ним. Всё, что Дугин изрекает, никогда не заставит идеологических врагов восхититься им и «выразить величайшее сочувствие и благодарность», просто потому, что в этом всём, как и в нём самом – нет любви, а только сухая, безжизненная схема.
Ещё раз. Дугин смотрит на Православие исключительно как на красивую и мощную метафизическую систему, как на «идеологический актив» евразийской империи. Он препарирует традицию, раскладывает её на «ноэмы» и «логосы», но в его текстах нет главного – живого, трепетного предстояния перед Распятым и Воскресшим Христом. Там есть восхищение идеей «абсолюта», но нет покаянной молитвы мытаря. Люди, даже неискушённые в богословии, сердцем чуют подмену. Достоевского читаешь – и плачешь, потому что тебя коснулась благодать. Дугина читаешь или слушаешь – и голова пухнет, а сердце остаётся холодным. В этом вся разница. В самом Дугине нет Живого Бога, он для него просто функция, один из многочисленных традиционалистских инструментов, чтобы противопоставить себя либеральной пустоте. В итоге, даже когда он формально «прав», по духу – лжёт. И эту ложь чувствуют не только левые и либералы, но и множество русских патриотов.
Сложно назвать православными по духу его рассуждения о Катехоне (Удерживающем), о миссии и истории.
Дугинский дискурс – это апофеоз интеллектуальной гордыни, построения «Ноомахии» как башни, с которой он судит историю. Саму же историю он воспринимает как механизм, который должен был быть запущен «правильной» человеческой волей («полноценным диктатором»). Он ищет величия, мощи, диктата мысли и дела, прямо как иудеи во время пришествия Христа. Христос же явил Себя в кротости.
И тут, очень показательно его неизменное за десятки лет, жестоковыйное отношение к Государю Николаю II Великомученику, который совершенно осознанно уподоблялся Христу в страданиях, в той самой «беспредельной скромности», в отказе отвечать «злом за зло».) Для человека, дьявольски жаждущего власти и идеологического доминирования, это действительно слабость. Для христианина – это вершина силы духа.
И да, Николай Александрович победил: он в иконостасах, он над нами! Тогда как Франция Людовика до сих пор с помпой празднует злосчастный "День взятия Бастилии", – то есть начала расчеловечивания французского народа. Отсюда и шабаш на открытии Олимпиады, и прочее мракобесие. Святой Царь Николай вымаливает нас: всё больше и больше людей осознают, что на самом деле произошло, и это глупо отрицать, так же как и глупо пытаться это остановить, поддерживая и культивируя миф о «слабом» Царе и «великом» антицаре Сталине. Русская душа монархична по природе, потому что она христоцентрична. Даже Собчак понимает это, озвучивая во время интервью, что 1917 для русского человека – это огромная трагедия. К слову, для Дугина, по его же словам, это абсолютно не трагедия, что неудивительно.
Но почему всё так, спросите вы? А ответ на самом деле лежит на поверхности.
Во время интервью, отвечая на вопрос, откуда такая ненависть к Чебурашке, Дугин выдал просто потрясающее признание – и тем самым невольно подтвердил то, о чём мы всё время предполагали, но не имели прямых доказательств. Он очень красочно рассказал, что застал позднесоветский период (Брежневскую эпоху застольев) в юношеском, но осознанном возрасте, и из этого периода ему запомнилось то, как на фоне надвигающегося распада СССР – собирались и выпивали взрослые люди – генералы и полковники спецслужб (его отец – генерал-лейтенант ГРУ), врачи, инженеры – и запевали то «Голубой вагон», то про «Волшебника», бессмысленные, инфантильные песни вместо того, чтобы петь о чём-то глубоком, сердечном, духовном. Причём следил за этим – и за позднесоветской культурой в целом – довольно долго, параллельно наблюдая за уже явными внешними признаками надвигающейся катастрофы 90-х, которая, как известно, свершилась.
Именно в этот момент в его душе сформировалась глубокая душевная травма «безотцовства», которую подробно описывает профессор Витц в своей научной теории – «Вера безотцовщин: психология атеизма» – отец может быть физически присутствующим, но если он, как и остальные взрослые, с которых можно было бы брать пример, во время катастрофы был слаб, потому что пел инфантильные песни про бессмысленного Чебурашку и выпивал, вместо того чтобы спасать СССР от развала (так, очевидно, отразилось в сознании юного Дугина), ребёнок становится безотцовщиной, при присутствующем отце.
Сразу оговоримся, что термин безотцовщина – калька с английского fatherless, это слово само по себе не несёт никакого пейоративного подтекста и свободно употребляется в научной литературе по теме.
Так как по разным причинам у безотцовщин отсутствовали хорошие отношения с отцом земным, им на психологическом уровне крайне трудно принять отношения с Отцом Небесным, поэтому они испытывают симпатии к эзотерике, язычеству, теософии, исламу, индуизму, буддизму, гностицизму, марксизму, зороастризму, чему угодно – лишь бы не Христос.
Именно поэтому всё то, что изрекает Дугин, не откликается русскому сердцу: в его идеологии, как и в нём самом, нет живой веры во Христа.
Его лексика не характерна для верующего человека – вообще, то есть от слова совсем. Дугин по своему лексикону, скорее, неогностик, для которого православие – лишь оболочка, без которой он не может считаться «русским философом». Да, он критикует гностиков. Но это классический приём. Гностицизм – это не просто конкретная секта II века. Это вечный соблазн для ума: спастись не верой и покаянием, а особым, тайным знанием. «Гнозисом». Вся «Ноомахия» Дугина – это грандиозная система такого «знания». Он красочно объясняет, как устроены цивилизации, логосы, история. Он даёт «ключи». Он – гуру для «посвящённых». Это именно гностическая позиция, даже если он отрицает конкретные гностические мифы. Его дух – гностический, и, критикуя гностические секты, он сам строит новую гностическую систему. Это как вор, который кричит: «Держи вора!». Верующий христианин, даже говоря о политике, о войне, о культуре, неизбежно будет возвращаться ко Христу. Потому что Христос для него – центр всего. Для Дугина центр – это Империя, Традиция, геополитическая мощь. Христос – лишь один из инструментов для этого. Это страшная подмена.
Самое смешное в том, что империи без идеи не строятся. Невозможно построить империю ради империи. Они все всегда строились вокруг идеи: Римская империя держалась на идее Порядка и Закона; Византия – на Православии и симфонии властей; Российская империя – на Третьем Риме и служении Христу. Даже советская империя, при всей её богоборческой сути, держалась на квазирелигиозной идее «светлого будущего», «построения рая на земле» и «освобождения пролетариата». А у Дугина что? «Империя ради Империи»? «Суверенитет ради суверенитета»? «Теллурократия против талассократии»? Это не идеи. Это геополитическая механика. Это чертежи вавилонской башни без всякого понимания, зачем она нужна и что на её вершине.
Именно поэтому в разговоре с Собчак он не смог сформулировать идею, а ловко перевёл на другую тему. Она не формулируется, потому что её нет. Есть блестящий интеллект, который научился очень красиво описывать либеральную пустоту. Есть страх перед этой пустотой. Есть обида на рухнувший советский мир и на отца, который вместо того чтобы этот мир спасать от разрушения, выпивая, пел вместе с остальными взрослыми инфантильные песенки про Чебурашку. Есть травма безотцовства, вытекшая из этой обиды, из-за которой теперь, подобно тому, как Айн Рэнд, будучи тоже безотцовщиной при присутствующем отце, поклонялась вместо Бога своему идеальному вымышленному персонажу Сайрусу (Киру), Дугин сконструировал себе собственного идола для поклонения – Сталина, также наделив его вымышленными качествами, которых ему не хватало в детстве от важнейшей фигуры отца. (Заметьте, что Айн Рэнд он также рьяно критикует, как и гностицизм – это его зеркала).
Но идеи – живой, способной зажечь русское сердце, – нет.
Даже понимание распада СССР у Дугина формальное, причём он интуитивно чувствует пустоту, но не может докопаться до её подлинной природы. Он смотрит на позднесоветский маразм, на Чебурашку, на пьяный «Голубой вагон», на бессмысленные застолья взрослых, казалось бы уважаемых людей – и произносит свой приговор: «Вот отсюда всё и рухнуло». Но СССР не испортился к позднесоветскому закату – он родился мёртвым, пустым изначально. Просто пока гремели марши, дымили заводы и тянулись в небо ракеты, этой звенящей пустоты не было слышно, а когда всё закономерно стихло, осталась только унылая мелодия – та самая нелепая песенка про «Голубой вагон», которая была не причиной смерти, а её последним вздохом.
Дугин, сам – плоть от плоти этой пустоты, но этого понять не может, потому что для него Христос – лишь атрибут, а живая вера подменена поиском правильной оболочки. В основе этой подмены – глубокая душевная травма: образ слабой отцовской фигуры, запевавшей «Голубой вагон» на застолье вместо того, чтобы спасать советскую империю. Этот образ он бессознательно проецирует и на Отца Небесного, и на Отца Отечества (Царя Николая II) – и на всё христианство в целом. Всё, что требует покаяния, смирения, милосердия и любви, кажется ему слабым и презренным. И наоборот, он ищет отцовскую фигуру в тиране вроде Сталина, варваре вроде Чингисхана, в вождях Третьего Рейха, чей культ силы и оккультный традиционализм увлекал его в молодости, и даже в образе Аллаха как абсолютного Господина, для которого человек – не дитя, о котором заботятся, а раб, призванный лишь покорно служить и трепетать. Именно эти отношения – раб-господин – Дугин пытается нормализовать, подменить ими то, что всегда было традиционным для русских и всех остальных христианских народов: отношения Отца-сына, построенные на любви, а не на страхе, на свободе во Христе, а не на цепях «диктатуры смысла».
От травмы безотцовства растёт и вся эта чепуха про уравниловку и фалланстеры: отец не научил его быть сильным, и теперь он хочет уравнять всех, то есть сделать одинаково слабыми. Сюда же, в ту же копилку – его ненависть к морю. Море не прощает слабости и глупости, в нём выживают лишь сильные, а он, будучи безотцовщиной, силу ненавидит – и потому утверждает про то, что страны моря априори плохие. Но если разобраться, плохие скорее страны суши: сатанинские культы связаны с богами земледелия, а главные символы христианства – морские: Ихтис, якорный крест, корабль. Даже слово «окормлять» – из морской тематики. Христианство в значительной степени про море. Те же пресловутые серфингисты, которые тоже ассоциируются с морем и которых он в интервью называет отвратительными и бессмысленными, на самом деле обладают внутренней силой и смелостью, которой у Дугина нет – попробуй-ка оседлай волну. Ко всему, они интуитивно напоминают образ Христа, который ходил по воде, а Дугин в действительности Христа не знает и не любит.
Как типичный гностик, он останавливается на внешнем: ему кажется, что надо было петь другие песни – марши, духовные стихи, что-то героическое, – но это всё та же логика формы, ибо без Живого Бога любой марш рано или поздно стихнет, любая империя спылится и снова явится всё тот же «Голубой вагон». Он честно назвал болезнь – пустота, бессмысленность, атомизация, – но не сказал главного, что сказал бы по-настоящему верующий человек: пустота эта – от отсутствия Бога. Не сказал, потому что сам Его не знает, говорит о Нём, но не живёт Им, и Христа в его речах нет, а это и есть самое красноречивое свидетельство.
И здесь проступает тихая, почти незаметная ирония: тот, кто так остро возненавидел Чебурашку за слабоумие, за бессодержательность, за отсутствие смысла, – при всех своих имперских ризах и геополитических чертежах остаётся строителем царства формы. А форма без Бога и без Белого Царя – та же пустота, сколько ни украшай её лукавыми евразийскими смыслами.
Поляризация Дугина – это не философия, а оправдание бессилия, рождённое из духовного испуга, причина которого – отсутствие живой веры во Христа. Именно этот испуг Дугин облекает в геополитическую доктрину.
В чём главный импульс любой поляризации?
В желании безопасности. «Там – хаос и разложение, а мы здесь построим свой Град на холме и закроемся от всех вас». Это реакция не силы, а испуг травмированного сознания. Представьте себе врача, который во время эпидемии запирается в крепости и говорит: «Больные сами виноваты, пусть умирают, а мы сохраним здоровую цивилизацию». Он, возможно, и сохранит себя, но врач ли он после этого? Нет. Максимум – сторож при складе медикаментов. Россия в своей подлинной христианской идентичности всегда мыслила себя именно врачом, который не боится заразиться, потому что у него есть противоядие – Истина. Дугинская же модель – это испугавшийся врач, объявляющий болезнь «логосом больного» и умывающий руки.
Почему это бессилие?
Потому что удержать кого-то на краю пропасти можно только любовью. Ненависть и отстранение никогда никого не удерживали. Но любовь требует колоссальных духовных сил. Нужно встать рядом с падающим, взять его за руку, почувствовать его боль. Это риск. Это крест. Гораздо легче сказать: «Это не наш цивилизационный код. Мы евразийцы, а вы атлантисты. Горите в вашем трансгуманизме». Это позиция «силы», только в логике безотцовщины. В реальности это расписка в собственном духовном банкротстве. Это признание того, что у нас нет сил любить врага, нет сил свидетельствовать, нет сил верить в то, что образ Божий в другом человеке можно восстановить.
Святые не поляризировали. Они шли к грешникам, к палачам, к иноверцам. Они не строили цивилизационных барьеров. Именно потому, что у них была сила духа, а не дугинский испуг.
Наш враг, как и враг (простых) европейцев – дух антихриста, дух деиерархизации, ненавидящий Логос (потому что Логос – это Христос), использовавший конкретных людей, их озлобленность и их интеллектуальную гордыню для разрушения христианской цивилизации. В XX веке, например, его орудием стала Франкфуртская школа социологии – создавшая философию без Истины, где есть только «критика всего», есть власть, есть угнетение и есть «освобождение» от всех христианских норм.
Назвать эту заразу «порождением Европы» – ошибка, которую повторяет Дугин.
Это паразит, захвативший тело Европы. И когда Дугин говорит «бросить Европу», он, сам того не понимая, оставляет этого паразита пировать на теле нашего «Второго Отечества», как называл её Достоевский. Дугин сдаёт позиции именно там, где нужно давать бой!
Истинная битва – не между «евразийцами» и «европейцами».
Истинная битва – между теми, кто стоит за Христа, и теми, кто стоит за духа разрушения. Воинство Христово разбросано по всему миру, в особенности на землях «Афетова племени». Это наши братья, которых бесы расчеловечивают фрейдомарксизмом со школьной скамьи. И сказать им: «Мы в домике, вы не нашего логоса» – это предать именно Тело Христово, предать нашу миссию, отказавшись от которой, мы откажемся от самих себя.
Поэтому поляризация Дугина – это самая настоящая капитуляция России, русских и самое главное – Христа.
Это признание того, что паразит сильнее. Что легче отгородиться, чем лечить, хотя это, конечно же, лукавая иллюзия. Железный занавес долго не простоит у народа-всечеловека, а когда дух антихриста доест европейцев, он с высвобожденной, удвоенной силой пренепременно двинется на нас.
Дугинщина – это политический эскапизм, прикрытый псевдо-православной риторикой об «Удерживающем». Удерживающий удерживает от зла, но Он не запирает двери перед теми, кто нуждается в спасении. Дугин же, по сути, запирает двери и гордо называет это стратегией осаждённой евразийской крепости. Но это не крепость. Это духовный испуг и попытка оправдать собственное бессилие, замаскированные нарочито агрессивной риторикой и ракетами. Потому что в нём самом, как и в его замыслах, нет живой веры во Христа. А где нет Христа – там нет и настоящей силы, а только погибель. Ракеты, конечно, важны, но не ракеты покоряют царства, а Слово.