Глава 1: Мусорные баки, Фонтана и первая пара палочек
Знаете, что такое Фонтана в Калифорнии? Это место, где пахнет раскаленным асфальтом, дешевой марихуаной и бензином. Это не тот глянцевый Лос-Анджелес, который показывают в кино. Это рабочий пригород, где люди вкалывают до полусмерти, чтобы оплатить счета. Именно там, в четырех стенах дома моих родителей, я впервые услышал его. Свой собственный ритм.
Мне было года четыре. Большинство детей в этом возрасте играют в машинки или строят замки из песка. Я же переворачивал вверх дном мамину кухню. Пластиковые контейнеры Tupperware, кастрюли, сковородки, крышки — для меня всё это было ударной установкой. Я садился на пол, брал две толстые деревянные ложки для салата и начинал лупить по всему, до чего мог дотянуться. Я не просто шумел. Я пытался повторить то, что слышал по радио. Мой отец, Рэнди, механик до мозга костей, смотрел на это и качал головой. Моя мама, Глория, улыбалась. Она была единственной, кто понимал, что в моей голове происходит что-то особенное.
В четыре года родители подарили мне мою первую настоящую ударную установку. Это была крошечная, дешевая игрушка, но для меня она выглядела как трон. Я стер её в порошок за пару месяцев. Буквально пробил пластик насквозь.
Тогда мама сказала: «Если ты хочешь заниматься этим серьезно, ты должен учиться».
Так в моей жизни появился Майкл Мэй. Нет, не убийца из Хэллоуина, хотя чувак был строгим, как черт. Он был джазовым барабанщиком. Он пришел к нам, посмотрел на меня — мелкого, худого пацана — и дал мне тренировочный пэд. Никаких тарелок. Никаких бочек. Только резиновый коврик и палочки.
— Учи рудименты, Трэвис, — сказал он.
Каждый день, пока мои друзья гоняли на великах и играли в бейсбол, я сидел в комнате и набивал single stroke rolls, double stroke rolls, paradiddles. Часами. До мозолей. До того, как пальцы начинали гореть. Мой отец научил меня одной важной вещи: если ты за что-то берешься, ты должен делать это лучше всех, иначе не хрен даже начинать. Этот менталитет синих воротничков въелся в мою кожу вместе с грязью Фонтаны.
Я рос музыкальным всеядным животным. Отец слушал кантри и старый рок — Led Zeppelin, Джими Хендрикса. Моя старшая сестра подсадила меня на хип-хоп старой школы: Run-D.M.C., Beastie Boys, LL Cool J. Чуть позже я открыл для себя панк-рок. Короли Фонтаны, сумасшедшие скейтеры, слушали Minor Threat, Descendents и Suicidal Tendencies.
В моей голове все эти стили смешались в какую-то безумную анархическую кашу. Я не понимал, почему джазовый барабанщик не может играть хип-хоп биты, или почему панк-рок должен быть прямолинейным и скучным. Я хотел взять агрессию панка, кач хип-хопа и техническую точность джаза и соединить их вместе.
Но потом случилось то, что навсегда раскололо мою жизнь на «до» и «после».
Мне было одиннадцать, когда у мамы диагностировали рак. Она угасала на моих глазах. Сильная, любящая женщина превращалась в тень. За день до того, как я должен был пойти в среднюю школу, её не стало.
Перед самой смертью она подозвала меня к себе. Она держала мою руку — мою слабую, трясущуюся руку одиннадцатилетнего мальчишки — и сказала слова, которые я выжег у себя на подкорке:
— Никогда не бросай барабаны, Трэвис. Играй. Ты станешь великим. Я знаю это.
Когда её похоронили, внутри меня что-то умерло, а что-то, наоборот, родилось. Появилась ярость. Черная, непроглядная пустота, которую нужно было чем-то заполнить. И я заполнил её барабанами. Каждый удар по малому барабану с того момента был не просто музыкой. Это был мой крик. Это был мой способ сказать миру, как мне больно. Я не ходил к психотерапевтам. Моей терапией были колотушка бас-бочки и щепки, летящие от палочек Zildjian.
В старшей школе я был невидимкой. Я не был крутым парнем, не был отличником. Я был тем самым странным чуваком, у которого в рюкзаке всегда торчали барабанные палочки, и который постоянно выстукивал ритмы пальцами по парте, доводя учителей до исступления.
— Баркер, прекрати этот грохот! — орали они.
Я затыкался на две минуты. А потом пальцы снова начинали жить своей жизнью. Та-та-ка-та, та-та-ка-та.
Я записался в школьный маршевый оркестр. И это была жесткая школа. Маршевый оркестр учит тебя дисциплине, выносливости и идеальному таймингу. Ты должен идти в ногу, держать спину ровно и выдавать дробь со скоростью пулемета, пока пот заливает тебе глаза. Там я научился читать с листа и контролировать динамику удара. Но панк-рок уже звал меня.
По ночам я сбегал на репетиции с местными гаражными группами. Моей первой настоящей панк-командой стали The Suicide Machines, а потом я завис с The Aquabats. В Aquabats мы носили дурацкие костюмы супергероев из латекса, шлемы и изображали, что боремся с монстрами. Это было весело, это был чистый абсурд, и там меня звали Baron Von Tito. Но именно там я понял, что такое гастроли.
Мы спали на полу. Мы ели один хот-дог из 7-Eleven на троих. Мы ездили в разбитом минивэне, где воняло нестиранными носками и перегаром. У меня не было денег. Вообще. Были дни, когда я собирал алюминиевые банки по помойкам, чтобы сдать их и купить пачку сигарет или дешевый бургер. Отец умолял меня бросить эту чушь и пойти работать на завод или в автосервис.
— Трэвис, ты нищий. Это не профессия, это хобби, — говорил он.
Мой отец всю жизнь тяжело вкалывал с гаечным ключом в руках, и он ясно дал мне понять: парень, ты оканчиваешь школу, так что либо катись в армию, либо ищи работу и плати за аренду.
Знаете что? Работа мусорщиком — это адский, грязный, но чертовски честный труд. Каждый божий день я вставал на рассвете, прыгал на подножку огромного грузовика и таскал чужое дерьмо. Вонь стояла несусветная, руки ломило от тяжести, а пальцы вечно были в ссадинах. Богатые придурки из пустых особняков даже не смотрели в мою сторону, для них я был просто невидимкой, деталью пейзажа.
Но именно там я закалил свои руки. Каждый бак, который я швырял в кузов, был словно удар по тяжелому флор-тому. Мои запястья становились сильнее, а в голове постоянно крутился один и тот же бешеный панк-рок ритм. Я вкалывал как проклятый, а по вечерам спал на диване у друга и до крови стирал пальцы о барабанные палочки. Эта грязь научила меня ценить каждый шанс, который давала жизнь. Если ты научился уважать себя, по локоть копаясь в чужих отходах, то на сцене тебя уже ничто не сломает.
А еще я вспоминал маму. Её бледное лицо. Её голос: «Играй».
И я играл так, словно от этого зависела моя жизнь. Потому что она реально от этого зависела. Если бы я сдался, я бы просто сгнил в Фонтане, работая на заправке и медленно спиваясь от безысходности.
Шел 1998 год. The Aquabats поехали в совместный тур с молодой, быстро набирающей обороты бандой из Сан-Диего. Они были веселыми, пошлыми, их песни были чертовски привязчивыми, а их барабанщик Скотт Рэйнор постоянно пил и косячил. Группу звали Blink-182.
Я смотрел на них из-за кулис и думал: «Черт, эти парни — настоящие рок-звезды, но их ритм-секция трещит по швам».
В один из вечеров в середине тура к нам в гримерку зашли Марк Хоппус и Том ДеЛонг. Они выглядели растерянными и злыми. Скотт снова напился или просто исчез — сейчас я уже точно не помню. Через два часа им нужно было выходить на сцену перед парой тысяч безумных тинейджеров.
— Чувак, — сказал Том, потирая шею. — Наш барабанщик не может играть. Ты сможешь подменить его сегодня?
— Сегодня? — переспросил я. — Нам выходить через пару часов. Я не знаю ваших песен.
— Там всё просто, три аккорда, панк-рок, — умоляюще посмотрел на меня Марк. — Пожалуйста. Мы в дерьме.
Я согласился. Не знаю, что это было — глупость, самоуверенность или судьба.
У меня было около 45 минут. Я взял плеер, наушники, сел в углу и включил их треки: «Dammit», «Josie», «Carousel». Я слушал их на повторе, закрыв глаза. Мой мозг работал как компьютер, раскладывая структуру песен на доли и такты. Маршевый оркестр, джаз, часы тренировок в Фонтане — всё это сошлось в одной точке.
Когда Blink-182 вышли на сцену, и я сел за установку Скотта, толпа даже не поняла, что произошло. Марк объявил первую песню. Я поднял палочки, отсчитал: раз, два, три, четыре...
И я устроил им такое шоу, которого они никогда в жизни не видели.
Глава 2: Эра Blink-182 и Enema of the State
Скоростной поезд в никуда
Тот безумный концерт, когда я подменил Скотта Рэйнора за 45 минут, изменил всё. Я доиграл последний трек, швырнул палочки в толпу, и моя футболка была насквозь мокрой — её можно было выжимать. Марк и Том стояли на сцене с открытыми ртами. Они посмотрели на меня так, словно я только что приземлился перед ними на летающей тарелке. Они привыкли, что их барабанщик еле доползает до конца сета из-за алкоголя. А я выдал им маршевую четкость, помноженную на ярость панк-рока.
Через пару дней они официально позвали меня в группу. У меня не было времени думать. Я понимал, что парни из The Aquabats обидятся, ведь мы были как семья, пусть и безумная, в латексных костюмах. Но Blink-182 двигались вперед со скоростью литерного поезда, а я хотел только одного — играть так, чтобы меня услышал весь мир. Я собрал свои немногочисленные шмотки, прыгнул к ним в минивэн, и мы погнали.
Когда тур закончился, мы заперлись на репетиционной базе в Сан-Диего. Было начало 1999 года. Небо над Калифорнией казалось неестественно синим, а внутри нас клокотала энергия, которую нужно было срочно куда-то деть. Мы начали писать альбом, который позже назовут Enema of the State.
Атмосфера на репетициях была странной, но рабочей. Том и Марк постоянно шутили ниже пояса, вели себя как тринадцатилетние подростки, у которых пубертат ударил в голову. Они могли часами обсуждать сиськи, пердеж или инопланетян. Я на их фоне казался мрачным угрюмым типом. Я мало говорил. Я сидел за установкой, покрытый первыми татуировками, и постоянно думал о маме и о том, что я обязан выложиться на 200 процентов.
Они приносили гитарные риффы. Простые, чертовски привязчивые поп-панк риффы. «Чувак, смотри, тут три аккорда», — говорил Том и начинал пилить что-то веселое. Обычный панк-барабанщик сыграл бы туда стандартный прямой бит ту-ка-ту-ту-ка. Скука смертная. Я так не умел. Мой мозг, воспитанный на хип-хопе Run-D.M.C. и джазовых рудиментах моего учителя Майкла, требовал ломаных ритмов, синкоп и сумасшедших заполнений.
Когда мы разбирали песню What’s My Age Again?, Том просто играл этот перебор. Я сел и придумал вступление на малом барабане и хэйте — быстрый, качающий ритм, который заставлял песню двигаться вперед еще до того, как вступал бас. В Aliens Exist я вставил маршевую дробь, привет моему школьному оркестру. Я хотел, чтобы барабаны в Blink-182 не просто держали темп. Они должны были быть полноценным лидирующим инструментом. Каждое заполнение, каждый удар по тарелке Zildjian должен был врезаться в уши.
Студийный ад и синдром самозванца
Мы поехали в студию MCA Records. Для меня это был первый опыт работы на таком уровне. Продюсером альбома стал Джерри Финн. Этот парень был гением. Он работал с Green Day и Rancid, он точно знал, как должен звучать калифорнийский панк — жирно, сочно, но при этом грязно и агрессивно.
Джерри посмотрел на мою манеру игры и сказал:
— Трэвис, ты играешь слишком быстро. И слишком сильно. Ты ломаешь пластик и тарелки каждые три трека.
Он был прав. Я лупил по барабанам так, словно пытался их убить. Это была моя терапия, мой способ выпустить гнев. Мои руки были в крови, мозоли лопались, и я заматывал пальцы изолентой прямо перед записью дублей. Джерри не пытался меня сломать, он просто направлял эту ярость в нужное русло. Мы часами настраивали малый барабан, чтобы он звучал как выстрел из дробовика.
В студии меня накрыл жесткий «синдром самозванца». Вокруг были крутые менеджеры, огромные микшерные пульты, куча дорогого оборудования. А кто я такой? Пацан из нищей Фонтаны, у которого еще вчера не было денег на нормальную еду. Я чувствовал себя чужаком среди этих расслабленных калифорнийских ребят. Мне казалось, что в любой момент дверь откроется, зайдет главный босс лейбла и скажет: «Эй, татуированный нищеброд, пошел вон отсюда, мы возвращаем Скотта».
Из-за этого страха я работал как проклятый. Я прописывал свои партии с первого-второго дубля. Джерри Финн сидел за пультом, чесал бороду и говорил Марку: «Этот парень — чертов робот. Он не ошибается». Я просто не мог позволить себе ошибиться. На карту было поставлено всё.
Альбом был записан за пару месяцев. Мы выжали из себя всё до капли. Помню, как мы сидели в машине, слушали финальный мастер-трек All The Small Things и Том сказал:
— Чувак, это либо полностью провалится, либо мы станем самой большой группой в мире.
Голышом по Третьей улице
1 июня 1999 года Enema of the State появился на прилавках магазинов. И мир сошел с ума.
Буквально за пару недель наши жизни перевернулись с ног на голову. Радиостанции крутили What’s My Age Again? круглые сутки. Нас пригласили снимать клип, и режиссер Маркос Сига выдал гениальную и одновременно дебильную идею:
— Парни, вы должны бежать голыми по улицам Лос-Анджелеса.
Мы переглянулись. Марк поржал. Том сказал: «Да без проблем, чувак, у меня отличная задница». Мне было стремно. Мое тело тогда еще не было полностью забито татуировками, я чувствовал себя голым во всех смыслах.
Нам выдали специальные телесные стринги, которые должны были закрывать наши хозяйства, но они постоянно сползали. И вот представьте картину: центр Лос-Анджелеса, Третья улица, толпы обычных прохожих, туристов, детей. И тут мимо них с дикими криками пробегают три абсолютно голых чувака, а за ними едет операторский кран. Люди пялились на нас как на сумасшедших. Пожилые женщины крестились. Полиция пару раз пыталась остановить съемку, потому что мы парализовали движение.
Когда клип вышел на MTV, это была атомная бомба. Видео крутили в программе TRL (Total Request Live) каждый божий день. Мы подвинули с первого места Backstreet Boys и Бритни Спирс. Поп-панк официально уничтожил бойз-бэнды. Три придурка, поющие про инфекции мочевого пузыря и взросление, стали главными звездами молодежной культуры.
Затем последовал клип All The Small Things, где мы жестко высмеяли все эти попсовые группы — танцевали в белых костюмах на пляже, строили смазливые рожи. Это был чистый стеб, но ирония судьбы заключалась в том, что мы сами превратились в тех, кого высмеивали — в стадионных поп-звезд.
Запах денег и первая трещина
На нас обрушился золотой дождь. Я никогда не видел такого количества нулей на своем банковском счете. Первая вещь, которую я сделал, когда получил первый серьезный чек от лейбла — я позвонил отцу.
— Пап, — сказал я, и у меня перехватило дыхание. — Увольняйся с работы. Прямо сейчас. Я оплачу все твои долги. Куплю тебе дом. Тебе больше никогда не придется крутить гайки до потери пульса.
Он молчал в трубку секунд тридцать. Я слышал, как этот старый, жесткий мужик, который никогда в жизни не плакал, тихонько шмыгает носом. Это был лучший момент в моей жизни. Я выполнил обещание, которое дал маме. Я вырвал свою семью из нищеты Фонтаны.
Я начал скупать машины — старые кадиллаки, лоурайдеры, о которых мечтал в детстве. Я тратил деньги на татуировки, забивая каждый свободный сантиметр кожи. Мое тело превращалось в доспехи. Каждая новая тату была как щит от внешнего мира, который становился всё более пугающим. Потому что вместе с миллионами пришло тотальное безумие.
Мы начали турить без остановки. Вчера мы играли в клубах на 300 человек, а сегодня выходили на арены, где бескрайнее море из 20 тысяч подростков орало наши песни так громко, что я не слышал собственные барабаны в мониторах. Девочки караулили нас у отелей. Они бросали на сцену свое нижнее белье, пытались прорваться через охрану в гримерки. Парни стриглись под Тома или Марка, покупали такие же шорты Dickies и футболки Atticus. Но внутри группы что-то начало ломаться.
Марк и Том были друзьями с детства. У них был свой закрытый клуб, свои шутки, свои секреты. Я всегда оставался «новым парнем», чуваком, которого наняли, чтобы спасти положение. Они летели в одном самолете и обсуждали бизнес, а я закрывался в своем номере, врубал на полную мощность треки Тупака или Notorious B.I.G. и курил траву, чтобы заглушить нарастающую тревогу.
Я чувствовал себя одиноким посреди этого праздника жизни. Огромные стадионы, крики фанатов, золото и платина на стенах — всё это казалось фальшивым. Я играл на износ. Мой стиль игры был настолько агрессивным, что мои суставы начали сдавать. После каждого шоу мои руки опускали в ведра со льдом, чтобы снять отек. Спина выла от боли. Именно тогда в моей жизни появились они. Обезболивающие.
Сначала это был просто ибупрофен в огромных дозах. Потом кто-то из туровой команды предложил мне викодин.
— На, чувак, это снимет боль в спине, и ты сможешь отбарабанить сет без проблем.
Я принял одну таблетку. Боль ушла. А вместе с ней ушла и тревога. Мир вокруг стал мягким, теплым и не таким пугающим. Синдром самозванца отступил. Я подумал: «Ого, это работает». Я не понимал, что в этот самый момент я добровольно открыл дверь в персональный ад, из которого буду выбираться следующие десять лет.
Take Off Your Pants and Jacket: Вершина мира на краю пропасти
К 2001 году лейбл требовал новый альбом. Мы были дойной коровой для MCA Records, и они хотели еще больше хитов. Мы снова сели в студию с Джерри Финном. На этот раз атмосфера была гораздо более напряженной. Мы все были уставшими от бесконечных гастролей.
Том хотел делать музыку более мрачной и экспериментальной, в стиле его любимых Box Car Racer (проект, который мы с ним тайно запустили позже). Марк требовал классического поп-панка, который сделал нас знаменитыми. Они начали спорить из-за структуры песен. Я сидел посередине, крутил палочки в пальцах и чувствовал, как между ними растет стена.
Тем не менее, альбом Take Off Your Pants and Jacket получился мощным. First Date, The Rock Show, Stay Together for the Kids — эти треки взлетели на вершины чартов. Мы снова были первыми. Мы поехали в тур с Green Day — это был Pop Disaster Tour. Два гиганта жанра на одной сцене. Но за кулисами это был не поп-дизастер, это был личный дизастер Трэвиса Баркера.
Я уже плотно сидел на викодине и ксанаксе. Мой день начинался с горсти таблеток, чтобы просто встать с кровати, и заканчивался травой и алкоголем, чтобы уснуть. Мой вес упал, под глазами залегли черные тени. На сцене я по-прежнему выдавал невероятные соло. Люди смотрели на меня и думали: «Этот чувак — бог барабанов». Они не знали, что этот «бог» перед выходом на сцену блевал в туалете от ломки и молился, чтобы его сердце не остановилось прямо во время исполнения Adam's Song.
Взаимопонимание в Blink-182 окончательно испарилось. Мы больше не разговаривали друг с другом в автобусе. У каждого был свой личный менеджер, своя зона в гримерке. Мы превратились в корпорацию, в бизнес-машину, которая приносила миллионы, но высасывала из нас душу.
Я помню один вечер в конце тура 2004 года. Мы стояли за кулисами какого-то европейского фестиваля. Грязь, дождь, тысячи фанатов ждут нас. Том посмотрел на Марка, Марк посмотрел на Тома. В их глазах не было ничего, кроме усталости и глухой ненависти. Я понял, что нашей сказке приходит конец. Скоро этот поезд сойдет с рельсов.
И он сошел. Но перед тем, как Blink-182 объявили о своем первом «бессрочном отпуске», я успел сделать то, что навсегда изменило мое восприятие музыки — я ушел в хип-хоп и создал Transplants. Но об этом — в следующей главе.
Глава 3: Дневник на коже и музыкальный бунт (2002–2004)
Чернила как анестезия
К началу 2002 года я чувствовал себя так, словно меня заживо перемалывало в огромных позолоченных жерновах. Знаете это паршивое ощущение, когда у тебя есть всё, о чем ты мечтал пацаном в Фонтане — забитый редкими кадиллаками гараж, миллионы на счетах, толпы, орущие твое имя, — но внутри тебя по-прежнему сидит испуганный, злой одиннадцатилетний мальчик, у которого только что умерла мама? Вот это был я. Поп-панк сделал нас королями поколения, но эта корона колола мне череп.
Каждый раз, когда я возвращался из туров Blink-182 в свой огромный пустой дом, меня накрывала тишина. Она была настолько громкой, что звенело в ушах. И чтобы не сойти с ума, чтобы не сожрать очередную горсть викодина или ксанакса в одиночку, я звонил своим парням-татуировщикам. Я ложился на кушетку, закрывал глаза и часами слушал жужжание тату-машинки.
Для многих татуировки — это просто дань моде, красивые картинки, способ выделиться. Для меня в период с 2002 по 2004 год это была чистая, незамутненная анестезия. Мое тело превращалось в дневник памяти, в холст, на котором я выжигал свою боль, свои страхи и свою любовь. Когда игла впивается в твою кожу со скоростью сотен ударов в минуту, физическая боль полностью вытесняет ментальную. Ты концентрируешься на этом жжении, на каплях крови, смешивающихся с чернилами, и твой мозг наконец-то затыкается. Он перестает подкидывать тебе мысли о том, что ты самозванец, что всё это скоро закончится, и что ты чертовски одинок.
В эти годы я забивал себя с пугающей скоростью. На моей груди красовалась огромная надпись Can I Say — дань уважения первому альбому панк-группы Dag Nasty. На животе появилась надпись «LOVER» и огромный бумбокс — символ моей вечной преданности музыке. На спине я выбивал масштабные уличные сюжеты, лоурайдеры и портреты, которые напоминали мне о том, откуда я пришел. Каждый дюйм свободной кожи становился броней. Я словно строил вокруг себя стену из рисунков, надеясь, что через нее до меня не дотянется та серая, удушающая депрессия, которая караулила меня за порогом студии. Мои руки, шея, ноги — всё покрывалось плотным слоем черного пигмента. Люди на улице смотрели на меня как на дикаря или гангстера, а я просто пытался выжить в собственной голове.
Заговор в Сан-Диего: Рождение Box Car Racer
Внутри Blink-182 в это время назревал тектонический разлом. Мы были слишком разными. Марк всегда был парнем, который любил структуру, четкие поп-ориентированные ходы и предсказуемость. Том был иррациональным романтиком, который погружался в теории заговоров, искал НЛО и страдал от того, что рамки трех аккордов Blink стали ему узки. А я... я был где-то посередине, уставший от их вечных детских шуток на сцене. Мне было 26-27 лет, и мне казалось диким, что мы по-прежнему должны скакать в шортах и шутить про мамок, когда мир вокруг нас рушился после 11 сентября, а мы сами переживали тяжелые личные кризисы.
У Тома начались серьезные проблемы со спиной — грыжи, дикая боль, которая заставляла его отменять репетиции. Он сидел дома, пил сильные таблетки и писал музыку, которая никак не клеилась с жизнерадостным имиджем Blink. Это были мрачные, пост-хардкорные, тягучие риффы в духе Fugazi и Refused. В один из дней он позвонил мне:
— Трэв, у меня есть пара телег. Они не для Blink. Марк их не поймет. Давай просто зайдем в студию вдвоем и запишем это ради фана?
Я согласился не раздумывая. Мне нужен был глоток свежего воздуха. Мы назвали проект Box Car Racer — в честь бомбардировщика, который сбросил атомную бомбу на Нагасаки (Том всегда был помешан на военной истории). Мы пригласили нашего старого друга Дэвида Кеннеди на вторую гитару и Энтони Челонче на бас.
Когда мы заперлись в студии, я наконец-то почувствовал то, что потерял в Blink-182 — абсолютную свободу. Никаких менеджеров, никаких требований лейбла выдать хит для радио вроде All The Small Things. Том играл тяжелые, меланхоличные аккорды, а я мог извращаться за установкой как хотел. В песне I Feel So я выдал взрывной, рваный панк-ритм, который переходил в практически эмбиентовые, воздушные паузы. В And I я добавил глубокие, качающие биты, которые подсмотрел у хип-хоп продюсеров.
Мы записали альбом на одном дыхании. Это была темная, взрослая, очень интимная пластинка. И она была чертовски хороша. Но мы совершили одну роковую ошибку — мы ничего не сказали Марку.
Когда Марк узнал о существовании Box Car Racer, для него это был удар в спину. Он почувствовал себя преданным. Его лучшие друзья, его группа, его ритм-секция и главный гитарист ушли за его спиной делать проект, который звучал круче и глубже, чем Blink. Я помню этот тяжелый, ледяной разговор на репетиции. Марк смотрел на нас, и в его глазах была неподдельная обида.
— Если вы хотели играть такую музыку, почему мы не могли сделать это в Blink? — спросил он.
Том что-то мямлил про то, что это «просто сайд-проект», но трещина была сделана. И эта трещина пошла через весь фундамент нашей основной группы. Box Car Racer поехали в короткий тур, альбомы разлетались огромными тиражами, песня I Feel So рвала чарты MTV, но над Blink-182 нависла тень конца. Атмосфера между Томом и Марком превратилась в перманентную холодную войну. Они общались только через юристов или менеджеров.
Гетто-панк и уличная кровь: Transplants
Если Box Car Racer был меланхоличным бунтом Тома, то моим личным и самым агрессивным манифестом стали The Transplants.
Я всегда жил хип-хопом. Пока парни слушали NOFX и Green Day, в моих наушниках крутились кассеты Cypress Hill, Ice Cube и Wu-Tang Clan. Я обожал этот тяжелый, грязный уличный кач. И в 2002 году судьба свела меня с Тимом Армстронгом — лидером культовой панк-группы Rancid. Тим — это ходячая легенда улиц, чувак с хриплым голосом, забитый татуировками до неузнаваемости, который жил по законам старой школы.
Тим создавал проект на стыке панка, хип-хопа и рэгги. Он пригласил парня по имени Роб Астон (Skinhead Rob), который не был музыкантом, но был настоящим уличным псом с читкой, от которой мурашки шли по коже. Когда они позвали меня за барабаны, я понял: вот оно. Это то место, где я смогу соединить всё, что люблю.
Мы собирались в подвале дома Тима в Лос-Анджелесе. Там пахло дешевым пивом, марихуаной и сыростью. Никакого глянца MCA Records. Мы записывались на старые лоу-фай микрофоны. Тим включал какой-нибудь зацикленный хип-хоп сэмпл или играл жесткий ска-рифф, а я садился за установку и начинал наваливать сверху.
В Transplants я впервые по-настоящему реализовал свою страсть к хип-хоп ритмике в живом исполнении. Я играл быстрые перебежки на хэйте, которые обычно программируют в драм-машинах Roland TR-808, но делал это руками, на бешеной скорости. Наш главный хит Diamonds and Guns — это был чистый культурный шок для 2002 года. Этот цепляющий фортепианный сэмпл, жесткая читка Роба, припев Тима и мои ломаные, качающие барабаны. Мы создали новый жанр — гетто-панк.
Работа в Transplants вытащила меня из депрессии. Роб и Тим были простыми ребятами, они не парились из-за корпоративных контрактов. Мы могли после студии поехать на лоурайдерах по ночному городу, зависнуть с парнями из уличных банд, и там я чувствовал себя живым. Там не было фальшивых улыбок поп-индустрии. Музыка Transplants была грязной, опасной и честной. Она пахла порохом, потом и ночным Лос-Анджелесом.
Этот опыт полностью переформатировал мое мышление как барабанщика. Я понял, что рок-музыка слишком долго была закрыта в своей коробке. Я хотел разрушить эти стены. Я начал делать ремиксы на хип-хоп треки, играть лайв-сеты с диджеями (так позже родился наш дуэт с DJ AM). Я показал рэп-индустрии, что живые барабаны могут качать сильнее, чем любой электронный бит.
Одноименный альбом Blink-182: Лебединая песня
К 2003 году мы были обязаны вернуться к Blink-182. Контракт с лейблом никто не отменял, да и фанаты требовали возвращения. Но мы уже не могли быть прежними. Box Car Racer и Transplants изменили нас с Томом. Мы больше не хотели писать песни про школьные свидания. Мы повзрослели, побились о жизнь, и наши сердца были полны мрака.
Мы сняли огромный дом в Сан-Диего, превратили его в студию и заперлись там на несколько месяцев. Это была самая странная и дорогая запись в нашей истории. Мы тратили тысячи долларов в день просто на то, чтобы экспериментировать. Мы не звали продюсеров на первом этапе, мы просто заперлись от мира.
Конфликты между Марком и Томом никуда не делись, они просто трансформировались в творческое противостояние. И, как ни странно, это пошло музыке на пользу. Это была битва двух разных миров, а я был судьей на этой арене, который задавал темп всему происходящему.
Мы начали делать вещи, которые от Blink никто не ожидал. Для трека Feeling This я придумал латинский, практически босса-нова ритм на куплетах, который взрывался агрессивным панк-роковым припевом. В песне I Miss You»мы вообще отказались от стандартного рокового звучания. Я использовал щетки вместо палочек — джазовая техника, которую мне вдалбливал Майкл в детстве. Я выстукивал меланхоличный, шуршащий ритм, который звучал как бьющееся в панике сердце. Том пел своим надрывным голосом: Where are you and I'm so sorry, и это была чистая готика, вдохновленная The Cure. К слову, мы даже затащили Роберта Смита из The Cure к нам на альбом для песни All of This. Для нас это было как благословение от богов мрачной музыки.
Этот альбом, вышедший в конце 2003 года под лаконичным названием Blink-182 (мы называли его «одноименным» или «белым» альбомом), стал шедевром. Это пик нашего творчества, пластинка, которая доказала, что мы не просто три клоуна из Калифорнии, а зрелые, глубокие музыканты. Мы создали шедевр, находясь в шаге от полного уничтожения.
Финальный занавес в Ирландии
Тур в поддержку альбома в 2004 году был похож на затяжные похороны. Внешне всё выглядело грандиозно — огромные стадионы, невероятное световое шоу, миллионные сборы. Но внутри мы были мертвы как коллектив.
Мы больше не летали вместе. У нас были разные самолеты, разные отели. Мы приезжали на площадку, расходились по своим гримеркам, которые находились в разных концах коридора, выходили на сцену, отыгрывали полтора часа, не глядя друг другу в глаза, и тут же прыгали в разные машины, чтобы уехать в аэропорт. Это был адский, изнуряющий бизнес.
Моя зависимость от викодина достигла пика. Я пил его горстями, запивая энергетиками, чтобы выдержать этот сумасшедший график. Мое тело постоянно болело. Я ломал пальцы, рвал мышцы, но продолжал играть, потому что остановка означала падение в ту самую бездну, которой я так боялся.
В конце 2004 года мы прилетели в Европу. Помню концерт в Ирландии. Дождь, холодный ветер, стадион забит до отказа. Мы стоим за кулисами перед выходом на бис. Том смотрит в пространство стеклянными глазами. Он безумно скучал по своей жене и новорожденной дочери, он хотел быть дома, а не торчать в сырой Европе. Марк злился, что Том постоянно показывает свое недовольство.
— Я больше не могу, парни, — тихо сказал Том, даже не глядя на нас. — С меня хватит.
Мы отыграли те шоу, вернулись в Штаты, и в феврале 2005 года группа официально объявила о «бессрочном отпуске». Blink-182, машина, которая определила лицо рок-музыки начала двухтысячных, развалилась на куски.
Я остался один на один со своими демонами, своими татуировками и своими барабанами. Я думал, что это самый худший кризис в моей жизни. Я думал, что потеря группы — это самое страшное, что могло со мной случиться.
Как же чертовски сильно я ошибался. Настоящий кошмар, огонь и кровь ждали меня впереди, в 2008 году. Но перед этим мне предстоит пройти через безумные годы в Лас-Вегасе, развод, реалити-шоу и полную потерю контроля над собственной жизнью.
Глава 4: Огненный ад в Колумбии и возвращение с того света
За секунду до катастрофы
Вы когда-нибудь чувствовали, что воздух вокруг вас становится слишком густым? За пару месяцев до сентября 2008 года меня не покидало ощущение, что я живу взаймы. Моя жизнь после распада Blink-182 превратилась в безумный, хаотичный калейдоскоп. Я развелся с Шаной, мы судились, грязь со съемок нашего реалити-шоу Meet the Barkers по-прежнему тянулась за мной, а единственным спасением были ночные клубы и мой новый проект с Адамом Гольдштейном — DJ AM.
Мы взрывали площадки: он крутил винил, я вживую наваливал сумасшедшие брейкбиты. Мы были нарасхват. Корпоративы, фестивали, Лас-Вегас, Атлантик-Сити. Деньги текли рекой, но я глушил стресс горстями ксанакса. Я безумно боялся летать. Каждый раз, заходя на борт самолета, я выпивал столько колес, сколько хватало на то, чтобы быстро вырубиться и проснуться уже на земле.
19 сентября 2008 года мы отыграли благотворительный концерт в Колумбии, штат Южная Каролина. На сцене с нами были Перри Фаррелл из Jane's Addiction и Гэвин Россдейл. Это было крутое шоу, толпа бесновалась. После концерта мы должны были сразу лететь в Лос-Анджелес. На летном поле нас ждал маленький частный бизнес-джет Learjet 60.
Я помню всё до мельчайших деталей, хотя мой мозг годами пытался стереть эти воспоминания. На борту нас было шестеро. Пилоты — Сара Леммон и Джеймс Блэнд. Мой охранник и близкий друг Чарльз «Че» Стил. Мой личный ассистент, моя правая рука, чувак, который был мне как брат — Крис «Литл Крис» Бейкер. И Адам (DJ AM). Крис и Че были огромными парнями, они всегда создавали вокруг меня зону безопасности. В тот вечер Крис вообще не хотел лететь, он безумно соскучился по своей жене и маленькому сыну, который только-только родился. Он говорил: «Трэв, может, останемся на ночь?». Но я настоял: «Погнали домой, чувак, выспимся в своих кроватях». Эти слова до сих пор жгут мне горло изнутри.
Мы сели в кресла. Я набрал Шане по телефону, чтобы узнать, как дети — Лэндон и Алабама. Связь была плохой, и перед самым взлетом я отправил ей смс. Адам сидел напротив меня. Самолет начал разгон по полосе. Скорость росла, двигатели ревели. И вдруг раздался страшный, оглушительный хлопок. Будто выстрелили из пушки прямо под нашими сиденьями. Самолет резко затрясло.
Как потом установило следствие, у самолета на скорости более 240 км/ч лопнули шины шасси. Пилоты попытались экстренно затормозить, но полосы уже не хватало. Мы летели на куске железа без тормозов прямо к трассе.
Я посмотрел на Криса. В его глазах был дикий, первобытный ужас. Самолет швыряло из стороны в сторону. Ошметки шин пробили топливные баки. В салон мгновенно хлынул едкий, удушливый запах авиационного керосина.
— Что происходит? — закричал кто-то.
А потом случился удар. Самолет пробил ограждение аэропорта, вылетел на шоссе, врезался в бетонный отбойник и взорвался.
Огненный кошмар на шоссе
Когда самолет остановился, салона больше не существовало. Вокруг меня был сплошной, ревущий огненный ад. Всё полыхало ослепительно ярким, ядовито-желтым пламенем. Керосин горел везде.
Мой ксанаксовый туман испарился за долю секунды. Адреналин ударил в кровь с такой силой, что я перестал чувствовать страх — включился чистый инстинкт выживания. Я расстегнул ремень безопасности. Мои шмотки уже горели. Я оглянулся: Че и Крис не двигались. Салон был завален обломками, металл плавился на глазах. Пилотская кабина превратилась в груду пепла.
Я увидел дыру в обшивке и протиснулся туда. Адам был прямо за мной. Мы вывалились из самолета наружу, на асфальт шоссе. Но кошмар на этом не закончился. Моя одежда — джинсы, футболка, толстовка — была насквозь пропитана керосином. Как только я оказался на воздухе, кислород раздул пламя, и я превратился в живой факел.
Я бежал по трассе и горел. Огонь пожирал мою кожу, мои волосы, мои татуировки. Боль была такой силы, что сознание должно было отключиться, но я оставался в здравом уме. Я кричал во всю глотку. Я пытался сбить пламя руками, но только сильнее размазывал горящий керосин по телу.
— Ложись и катись! — орал мне Адам.
Он сам пострадал, но пострадал меньше. Адам подбежал ко мне и начал тушить меня своими руками, своей курткой. Он буквально сбивал огонь с моих ног. Когда пламя наконец погасло, я упал на разделительную полосу.
Я лежал на асфальте и смотрел на догорающий остов самолета. Вокруг выли сирены, останавливались машины. Мимо меня бежали какие-то люди с огнетушителями. Я попытался встать, но не смог — кожа на ногах висела лоскутами, обнажая мясо и мышцы. Я посмотрел на свои руки: они были черными, обугленными, ногти расплавились.
Я схватил за куртку какого-то парня, который наклонился надо мной:
— Там мои друзья! Крис! Че! Вытащите их! — хрипел я. Мои голосовые связки были обожжены горячим дымом.
Парень посмотрел на самолет, потом на меня, и в его глазах я прочитал приговор. Спасать там было уже некого. Самолет горел так, что пламя поднималось на десятки метров в небо. Сара, Джеймс, Крис, Че — они все погибли там, внутри этого ада, за считанные минуты. Из шести человек на борту на грязном шоссе в Южной Каролине остались сидеть только два татуированных, обгоревших музыканта.
16 кругов ада в ожоговом центре
Меня доставили в ожоговый центр Огасты, штат Джорджия. Мое состояние было критическим. Врачи диагностировали ожоги третьей и четвертой степени на 65% тела. Практически вся нижняя часть тела, спина, руки — всё было сожжено. Единственное, что уцелело — это моя голова и лицо, потому что я инстинктивно закрывал их руками, когда бежал.
Следующие четыре месяца превратились в непрекращающуюся, изощренную пытку. Если вы думаете, что самое страшное в ожогах — это сам момент горения, вы ошибаетесь. Самое страшное начинается потом, в больничной палате.
Каждые несколько дней меня возили на операцию по дебридменту — это процедура, когда врачи огромными щетками и скальпелями счищают мертвую, гниющую ткань с твоего тела, чтобы дать возможность расти новой коже. Из-за моей многолетней зависимости от викодина, ксанакса и марихуаны мой организм выработал безумную толерантность к любым наркотическим анальгетикам. Обычные дозы морфия меня просто не брали. Чтобы заглушить мою боль, врачам приходилось вводить мне такие объемы препаратов, которые могли бы убить трех здоровых мужчин. Но даже этого не хватало.
Я просыпался посреди операций. Я чувствовал, как металлическая щетка скребет по моим оголенным костям. Я орал так, что у меня рвались капилляры в глазах. Моя палата была похожа на комнату пыток. Я умолял врачей:
— Убейте меня. Пожалуйста, просто введите мне смертельную дозу. Я больше не могу это терпеть.
Я всерьез планировал самоубийство. Я просил друзей, которые приходили меня навещать, принести мне телефон или помочь открыть окно. Я не хотел жить. Мое тело было изуродовано, я был покрыт корками, трубками, из меня постоянно сочилась лимфа и кровь. Мне сделали 16 операций. Мне пересаживали кожу с тех немногих мест, которые остались целыми. Мои татуировки, которые я так бережно собирал как щит от мира, просто растаяли, превратившись в уродливые шрамы. Дневник на моей коже был уничтожен очищающим огнем.
Но самым страшным был не физический ад. Самым страшным был ад ментальный. «Синдром выжившего» — это сука, которая грызет тебя каждую секунду, когда ты закрываешь глаза. Почему я? Почему Крис, у которого был ребенок, погиб, а я, торчок и неудачник, остался жив? Почему Че, который просто выполнял свою работу и защищал меня, сгорел в том самолете?
Я видел их во сне каждую ночь. Я просыпался в холодном поту, привязанный к больничной койке, и мне казалось, что палату заполняет дым. Мой разум ломался. Я впал в жесточайший посттравматический синдром (ПТСР). Врачи кололи мне психотропные препараты, но они лишь превращали меня в овощ, не убирая внутреннюю боль.
Очищение через боль и музыкальная терапия
Единственное, что удерживало меня на этой земле в те дни — это мои дети. Лэндону и Алабаме было всего несколько лет. Когда их впервые привели ко мне в палату, они испугались. Я был похож на мумию, обмотанную бинтами, из которой торчали десятки трубок. Но когда они подошли и взяли меня за те пальцы, которые еще могли двигаться, внутри меня что-то щелкнуло. Я понял: если я сейчас сдамся и умру, они останутся без отца. Я не имею права лишить их того, чего лишился сам в одиннадцать лет. Я должен выжить ради них. И ради Криса. Ради Че. Я должен прожить эту жизнь за нас троих.
Больница сделала со мной то, чего не могли сделать никакие реабилитационные центры — она полностью очистила меня от наркотиков. Вся та дрянь, которую я копил в себе годами: викодин, оксикодон, ксанакс — всё это было выжжено и вымыто из моего организма. Это была жесткая, смертельно опасная «сухая» детоксикация прямо на больничной койке. Мое тело крутило от ломок, пока оно одновременно пыталось заживить страшные раны. Но я справился. Я вышел из клиники абсолютно чистым. Впервые с подросткового возраста в моей голове был ясный, трезвый свет.
Когда меня наконец выписали, врачи сказали мне прямо:
— Трэвис, забудь о барабанах. Твои руки слишком сильно повреждены. Нервные окончания на пальцах уничтожены, суставы скованы шрамами. Ты не сможешь держать палочки. Ты не сможешь играть так, как раньше.
Для любого другого это был бы приговор. Для меня это стало вызовом. Барабаны когда-то спасли меня после смерти мамы. Они должны были спасти меня и сейчас.
Я вернулся домой, и первое, что я сделал — попросил поставить мою ударную установку прямо посреди гостиной. Мои руки не слушались. Пальцы были жесткими, как деревяшки, шрамы стягивали кожу при каждом движении. Когда я впервые попытался взять палочки, они просто выпали из моих рук. Я не мог сжать кулак.
Я начал тренироваться заново. Как в четыре года в Фонтане. Я привязывал палочки к своим рукам изолентой, потому что пальцы не держали их. Я садился перед установкой и просто бил по малому барабану. Одиночные удары. Раз. Два. Три. Четыре. Каждый удар отзывался дикой, стреляющей болью в предплечьях. Кожа на шрамах трескалась и текла кровь. Но я продолжал. Часами. Каждый день.
Музыка стала моей физиотерапией и моим экзорцизмом. Я выбивал из себя этот самолет. Я выбивал из себя этот огонь, этот запах керосина, эти крики Криса. Я играл до тех пор, пока не падал от бессилия на пол. И постепенно, миллиметр за миллиметром, чувствительность начала возвращаться. Шрамы растягивались. Пальцы начали вспоминать рудименты Майкла. Мой внутренний метроном снова заработал.
Воссоединение Blink-182: Спасение из пепла
Пока я лежал в больнице на волоске от смерти, произошло то, чего никто не ожидал. Марк Хоппус и Том ДеЛонг, которые не разговаривали друг с другом почти четыре года, отложили свое эго и свои обиды в сторону. Когда они узнали, что я попал в авиакатастрофу, они оба бросили всё и прилетели ко мне.
Марк сидел у моей постели часами. Том звонил каждый день, плакал в трубку и просил прощения за всё то дерьмо, которое происходило между нами в конце тура. Наша общая трагедия, страх потерять меня навсегда, заставили их понять, насколько глупыми и ничтожными были все наши прошлые конфликты из-за сайд-проектов и денег. Перед лицом смерти вся эта музыкальная индустрия и амбиции не стоили и цента.
В феврале 2009 года, спустя всего пять месяцев после того, как я горел на шоссе, мы втроем вышли на сцену церемонии вручения наград «Грэмми». Я был в специальном компрессионном костюме под одеждой, мои руки были замотаны, я всё еще сильно хромал. Но мы стояли там вместе. Марк подошел к микрофону и объявил:
— Мы снова вместе. Blink-182 возвращаются.
Зал встал. Люди аплодировали со слезами на глазах. Это был не просто пиар-ход. Это было настоящее возрождение из пепла. Мы поняли, что у нас есть незаконченное дело. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ненависть.
Мы сразу же засели за написание нового альбома, который получил символическое название Neighborhoods. Процесс записи был сложным, мы по-прежнему учились заново общаться друг с другом, но музыка шла от сердца. В треке Ghost on the Dance Floor я выплеснул всю свою боль по потерянным друзьям. Этот бит был быстрым, но в нем была глубокая, светлая грусть. Я играл его уже совершенно трезвым, чистыми руками, чувствуя каждую долю.
Но судьба продолжала наносить удары. Через год после катастрофы, в августе 2009 года, случилось то, что окончательно разбило мое сердце. Адам (DJ AM), мой напарник, мой единственный выживший свидетель того кошмара, не справился со своим ПТСР. Он сорвался после многих лет трезвости и умер от передозировки в своей квартире в Нью-Йорке.
Я остался один. Последний выживший с того рейса Learjet 60.
Эта новость едва не швырнула меня обратно в бездну. Но я посмотрел на свои руки, покрытые сеткой хирургических шрамов, посмотрел на своих детей и понял: Адам спас меня там, на шоссе, туша огонь на моих ногах. Я не имею права профукать эту жизнь. Я должен продолжать идти вперед, даже если этот путь лежит через сплошные потери.
Я отказался от полетов на самолетах навсегда. На следующие 13 лет моим единственным способом передвижения стали огромные океанские лайнеры, автобусы и поезда. Если Blink-182 должны были лететь в тур по Европе или Австралии, я плыл туда две недели на корабле Queen Mary 2, пока Марк и Том летели самолетом. Мне было плевать, что надо мной смеялись в индустрии. Я пообещал себе и своим детям, что больше никогда в жизни не поднимусь в небо. Мой страх был непреодолим, и я принял его. Это была моя цена за то, что я остался жив.
2008 год сжег старого Трэвиса Баркера. Тот парень — высокомерный, накачанный таблетками рок-бог из Фонтаны — остался там, на горящем шоссе в Южной Каролине. Из ожогового центра вышел другой человек. Человек, который научился ценить каждый вдох, каждый удар сердца и каждый удар по малому барабану. Я был готов к новой жизни. Жизни без наркотиков, без фальши, но с чистой, первобытной страстью к музыке, которая теперь текла по моим шрамам вместо крови.
Глава 5: Перерождение, новые вершины и полет в любовь
Музыкальный архитектор нового поколения
Знаете, что самое забавное в старении? Большинство рок-музыкантов к сорока-пятидесяти годам превращаются в живые памятники самим себе. Они ездят в туры «ностальгии», играют хиты тридцатилетней давности перед такой же постаревшей публикой и ворчат на современную молодежь, которая «не умеет играть на настоящих инструментах». Я всегда знал, что никогда не стану таким стариком. Если ты закрываешься от новой музыки, ты умираешь как творец. Мои шрамы на ногах напоминали мне каждый день: ты выжил не для того, чтобы покрываться пылью.
После воссоединения с Blink-182 и релиза Neighborhoods я понял, что мне тесно в рамках одной, пусть даже культовой группы. Мой трезвый мозг работал на каких-то запредельных оборотах. Я не пил, не употреблял наркотики, стал веганом и тренировался как сумасшедший. Всю ту дикую энергию, которую я раньше глушил ксанаксом, я направил в работу. Студия стала моим новым домом. Я мог проводить там по 18–20 часов в сутки, пересаживаясь из-за ударной установки за микшерный пульт.
Я начал делать то, что задумывал еще во времена Transplants — стирать границы между жанрами. В 2010-х годах музыкальная индустрия начала стремительно меняться. Появился клауд-рэп, эмо-рэп, трэп. Молодые пацаны из SoundCloud брали мрачную эстетику панк-рока и гранжа, но накладывали её на тяжелые 808-е басы. Они не умели играть на гитарах, но в их текстах и подаче было столько же боли, суицидальных мыслей и злости, сколько было у нас в начале девяностых. Я увидел в них родственные души.
Я стал мостом между двумя мирами. Чуваком, который принес живую рок-энергию в высшую лигу хип-хопа. Я записывался и продюсировал треки для Lil Wayne, Snoop Dogg, Eminem, XXXTentacion, Juice WRLD, Lil Peep, Yelawolf. Рэперы уважали меня, потому что я не был высокомерным рокером, который пришел поучить их жизни. Я понимал их кач. Мой фирменный стиль — скоростная, ломаная пульсация на хай-хете, смешанная с тяжелыми, качающими рок-заполнениями — стал визитной карточкой десятков платиновых хип-хоп треков. Я создал лейбл DTA Records не просто ради бизнеса, а чтобы дать этим молодым, диким талантам платформу для самовыражения. Я стал главным рок-продюсером в хип-хоп индустрии и главным хип-хоп продюсером в рок-индустрии. Я замкнул этот круг.
Machine Gun Kelly и поп-панк ренессанс
Где-то в 2019 году в моей студии появился Колсон Бэйкер, более известный как Machine Gun Kelly. На тот момент он был успешным, но немного застрявшим в тупике рэпером. Он был длинным, худым, абсолютно забитым татуировками блондином с бешеным взглядом и кучей внутренних демонов. Короче, он чертовски напоминал мне меня самого в молодости.
Колсон пришел ко мне, взял в руки гитару и начал играть какие-то грязные, сырые аккорды. Он сказал:
— Трэв, я устал делать чистый рэп. Я вырос на Blink-182. Я хочу записать рок-альбом. Но все вокруг говорят, что я сошел с ума и это разрушит мою карьеру.
Я посмотрел на него, сел за барабаны, крутанул палочку и ответил:
— К черту всех, Колсон. Давай сделаем это.
Мы заперлись в студии на несколько месяцев. Это была чистая магия. Мы работали без черновиков и шаблонов. Он орал в микрофон, сбивая в кровь пальцы о гитарные струны, а я выколачивал из своей установки всю дурь, задавая темп, который не давал ему расслабиться ни на секунду. Я выступил не просто как барабанщик, а как исполнительный продюсер и архитектор его нового звука.
В 2020 году мы выпустили альбом Tickets to My Downfall. Мир был заперт на карантин из-за пандемии, люди сходили с ума от неопределенности и депрессии в четырех стенах. И тут на них обрушивается этот альбом — взрывной, искренний, мелодичный и злой поп-панк старой школы, но с современным, жирным трэповым продакшеном. Пластинка стартовала с первого места в чарте Billboard 200. Это был триумф. Мы вдвоем вернули гитарную музыку на вершины мировых хит-парадов и на радиостанции, где до этого годами крутили только электронную попсу.
За ним последовал еще один мощный альбом — Mainstream Sellout, который закрепил этот успех. Молодые тинейджеры, которые раньше слушали только TikTok-хиты, внезапно начали покупать гитары, красить ногти в черный цвет и создавать панк-группы. Я смотрел на трибуны наших стадионных концертов с MGK и видел там детей тех фанатов, которые прыгали под What’s My Age Again? в 1999-м. Это было невероятное чувство. Круг замкнулся снова. Я доказал, что этот ритм бессмертен, если вдохнуть в него правильную, честную ярость.
Кортни: Ангел, спустившийся в мой ад
Но пока на профессиональном фронте я покорял одну вершину за другой, моя личная жизнь оставалась глубоко травмированной. Прошло больше десяти лет после той проклятой авиакатастрофы в Южной Каролине. Я по-прежнему жил со страшным грузом. Я не летал на самолетах. Вообще.
Мой мир был ограничен сушей. Если Blink-182 планировали тур по Европе, я бронировал билет на огромный океанский лайнер за много месяцев, плыл через Атлантику в шторм и изоляцию, пока вся команда долетала за восемь часов. Я тратил недели своей жизни просто на дорогу, терял кучу деловых предложений в Азии и Европе, потому что физически не мог туда добраться. Мой страх перед небом был непреодолимой бетонной стеной. Я смирился с этим. Я думал, что умру, так больше никогда и не увидев облака из окна иллюминатора.
И тут в моей жизни появилась Кортни Кардашьян.
Мы знали друг друга много лет. Мы были просто соседями в Калабасасе, наши дети дружили, мы иногда пересекались на семейных праздниках, вместе пили кофе. Она видела меня в разные периоды — мрачным, закрытым, ушедшим в работу. Но в конце 2020 года между нами словно пробежал электрический разряд. Это не было внезапной интрижкой. Это было глубокое, осознанное чувство двух взрослых людей, которые разглядели друг в друге то, чего им не хватало всю жизнь.
Кортни окружила меня такой невероятной, теплой, безусловной любовью, которой я не чувствовал с момента смерти мамы. Она не пыталась переделать меня. Ей было плевать на мой статус рок-звезды, на мои татуировки или на мое мрачное прошлое. Она просто была рядом. Она знала о моих панических атаках, о моем ПТСР, о моих кошмарах по ночам, когда мне казалось, что моя простыня горит. Она не пугалась этого. Она обнимала меня и держала, пока меня переставало трясти.
В один из летних дней 2021 года мы сидели у нее дома. Мы разговаривали о будущем, о том, как сильно мы хотим путешествовать вместе, увидеть мир, побывать в Италии, Париже, на островах. И она очень мягко, без какого-либо давления, посмотрела мне прямо в глаза и сказала:
— Трэвис, я хочу увидеть мир вместе с тобой. И я сделаю так, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Если ты будешь готов, я полечу с тобой куда угодно. Я буду держать твою руку.
Я посмотрел на нее и понял: я больше не хочу, чтобы мой страх управлял моей жизнью. Я не хочу, чтобы этот проклятый разбившийся Learjet удерживал меня на земле до конца моих дней. Я хотел быть свободным ради нее. Ради нашей любви.
— Ладно, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Давай сделаем это.
Полет над бездной
14 августа 2021 года. Этот день я не забуду никогда. Это была моя личная победа над смертью, которая была похлеще, чем выживание на шоссе в Колумбии. Мы должны были лететь из Лос-Анджелеса в Кабо-Сан-Лукас, Мексика, на частном самолете, который арендовала ее семья.
Когда мы приехали в аэропорт, меня начало колотить. Мой пульс улетел за 160 ударов в минуту. В ушах стоял отчетливый гул взрывающихся шин. Запах авиационного топлива на летном поле едва не вызвал у меня рвотный рефлекс. Мой мозг орал: «Разворачивайся! Беги! Ты сейчас сгоришь!». У меня началась полноценная, удушающая паническая атака. Я остановился перед трапом самолета, не в силах сделать следующий шаг. Мои ноги налились свинцом.
Кортни повернулась ко мне. Она не торопила меня. Она просто взяла мои обгоревшие, покрытые шрамами руки в свои теплые ладони, посмотрела мне в глаза и сказала:
— Я здесь. Я никуда не уйду. Смотри на меня, Трэвис. Только на меня.
Я сделал глубокий вдох, закрыл глаза и шагнул на борт.
Мы сели в кресла. Я вцепился в ее руку так сильно, что у меня побелели костяшки пальцев. Когда самолет начал разгон по взлетной полосе, в моей голове прокрутился весь кошмар 2008 года. Хлопок. Тряска. Огонь. Крис. Че. Мое тело окаменело. Я зажмурился, ожидая удара. Самолет оторвался от земли, двигатели ровно взревели, и мы начали набирать высоту. Минута. Две. Пять.
Я открыл глаза. Мы летели. За окном иллюминатора расстилалось бескрайнее, ослепительно синее небо и белые, пушистые облака. Никакого огня. Никакого дыма. Чистая, звенящая тишина.
Я посмотрел на Кортни. По моему лицу текли слезы — это были слезы невероятного, космического облегчения. Проклятие, которое держало меня в заложниках 13 лет, было разрушено. Любовь этой женщины оказалась сильнее, чем мой самый глубокий, самый укоренившийся первобытный страх. Я победил авиакатастрофу. Я вернул себе небо.
Воссоединение классического Blink-182 и One More Time
После того как я вернулся в небо, в моей жизни началась череда сплошных чудес. Наше счастье с Кортни росло с каждым днем. В мае 2022 года мы сыграли роскошную, безумную готическую свадьбу в Портофино, Италия — в месте, куда я еще год назад никогда бы не смог добраться. Я стоял у алтаря в черном смокинге Dolce & Gabbana, смотрел на свою прекрасную жену и понимал, что я самый счастливый человек на планете. А в конце 2023 года у нас родился сын — Рокки Трина Баркер. Мой маленький ангел, названный в честь легендарного гитариста Рокки Джорджа из Suicidal Tendencies и моей любимой мамы (Трина — это ее второе имя). Когда я держу его на руках, я понимаю, ради чего прошел через все круги ада.
Но музыкальные боги приготовили мне еще один, самый главный подарок. В 2022 году у нашего басиста, моего названого брата Марка Хоппуса, диагностировали лимфому четвертой стадии. Это был страшный удар для всех нас. Марк проходил тяжелейшую химиотерапию, терял волосы, слабел на глазах. И снова, как и в 2008 году, когда горел я, смертельная опасность заставила нас забыть все былые обиды. Том ДеЛонг, который к тому времени опять ушел из группы, бросил все свои дела и вернулся к Марку. Мы снова сплотились вокруг нашего брата.
Марк победил рак. Он вошел в ремиссию. И когда он вышел из больницы, чистый и живой, мы созвонились втроем. Нам больше не нужно было ничего объяснять друг другу. Мы поняли, что жизнь дает нам последний, уникальный шанс вернуть наш классический Blink-182 в его лучшей форме.
Мы записали альбом One More Time..., который вышел в октябре 2023 года. Это была самая честная, взрослая и мощная пластинка в нашей истории. Одноименный заглавный трек — это наша исповедь. Том поет там слова, от которых у меня каждый раз наворачиваются слезы, когда я сижу за барабанами: «Должен ли я был почти умереть, чтобы ты захотел со мной поговорить? Должен ли был Марк заболеть, чтобы мы снова стали братьями?».
Мы поехали в мировой стадионный тур. Шел 2024, затем 2025 и вот уже 2026 год. И сейчас, оглядываясь назад из сегодняшнего дня, я вижу бескрайние стадионы по всему миру, забитые до отказа. Нам уже около пятидесяти лет. Мы больше не бегаем голыми по улицам, мы не носим дурацкие шорты. На мне компрессионные рукава, закрывающие шрамы от ожогов, Марк стоит со своей бас-гитарой, сияя улыбкой человека, обманувшего смерть, Том пилит свои космические риффы. И когда я поднимаю палочки, чтобы отсчитать темп для Dammit или First Date, я чувствую ту же самую пассионарную, дикую, чистую панк-роковую ярость, которая была во мне в четыре года на маминой кухне в Фонтане.
Я — Трэвис Баркер. Пацан из нищего пригорода, который стер в порошок сотни ударных установок. Сын, выполнивший обещание, данное умирающей матери. Музыкант, который разрушил стены между роком и хип-хопом. Человек, который сгорел заживо в огненном аду, потерял лучших друзей, пережил 16 операций, победил наркозависимость, научился играть сломанными руками заново, поборол свой главный страх ради любви и вернулся на вершину мира.
Моя жизнь — это не просто история рок-звезды. Это история о том, что ритм внутри тебя невозможно остановить, даже если небо падает на землю. Пока мои руки могут держать палочки, пока мое сердце бьется в такте 182 удара в минуту, я буду продолжать играть. Потому что каждый мой удар по барабану — это триумф жизни над смертью. И этот концерт еще далеко не окончен.