Владимиру Ивановичу Далю, действительному статскому советнику в отставке и знаменитому лексикографу, исполнилось 70 лет, когда в конце 1871 года к нему в московский дом на Большой Грузинской улице пришёл молодой купец Павел Третьяков с предложением написать его портрет. Он уже лет пятнадцать создавал свою художественную галерею с целью «содействовать процветанию искусств в России». Приобретал работы и заказывал их только русским мастерам в отличие от коллекционеров мирового искусства. «Я задался целью собрать русскую школу как она есть в своём развитии», - пояснял свою мысль Павел Михайлович. Теперь, в конце 1860-х гг. он решил увековечить выдающихся деятелей культуры России, или, как писал, «лиц, дорогих нации». Для этого он привлёк художников, творчество которых высоко ценил - В.Г. Перова, И.Н. Крамского, И.Е. Репина, И.И. Шишкина, А.Г. Саврасова, Н.Н. Ге и других.
Создателя Словаря живого великорусского языка Третьяков поручил написать Василию Григорьевичу Перову. Тот был тогда в зените славы, академик живописи с 1866 г., профессор Московского училища живописи, ваяния и зодчества, сооснователь Товарищества передвижных художественных выставок.
Даль согласился позировать далеко не сразу. Не то было состояние и не то настроение. Рубеж 1871-1872 гг. был тревожен. Жена, Екатерина Львовна, слабела, почти не выходила из комнаты. Как врач Даль понимал, что жизнь ее близка к завершению. И сам чувствовал упадок сил, перенёс первый удар (инсульт). Третьяков при встрече уговаривал старика, мол, потомкам будет необходимо увидеть, каким был писатель и составитель Словаря. «Потомкам?, - насмешливо протянул Даль. - Нешто потомки о нас с вами вспомнят?». «Непременно вспомнят, Владимир Иванович. О себе не скажу, не уверен, а вас ни один русский не забудет. Как и вашего словаря. Поверьте, стараюсь для Отечества, для Москвы. Чтобы знали, какой здесь жил великий труженик, гордились бы». «Ох, боюсь я таких слов, дорогой Павел Михайлович. Лучше портрет пишите, чем так меня превозносить». Значит, договорились?
Против кандидатуры Перова Даль не возражал. Кто из образованного класса не знал автора «Тройки», «Чаепития в Мытищах», «Приезда гувернантки», других картин, возле которых кипели страсти на выставках. Он был законодатель в живописи. Не случайно получил прозвище Папа Московский. По аналогии с Папой Римским, высшим авторитетом у католиков. Вскоре Перов появился на Пресне в доме Даля. Работал медленно. Его зоркий взгляд подмечал как выразительны руки с гибкими и сильными пальцами музыканта, хирурга, писателя, насколько заметен неизбежный предел жизненного пути старого труженика. Действительно: после сдачи портрета заказчику до кончины Владимира Ивановича прошло менее года. Даля не стало в сентябре 1872 г.
На портрете Перова изображён сухой старик, измождённый болезнью. Он сидит в «вольтеровском» кресле, покойно сложив руки на коленях, будто созерцает глубину прожитых лет, прошедших в неустанных трудах. Облик Даля напоминает образы старцев Древней Руси - хранителей духовности, жизненной мудрости, совестливости. Уже исполнено дело жизни: издан Словарь живого великорусского языка. Но даже перед самой кончиной Владимир Иванович успел подозвать дочь и сказать ей: «Маша, запиши ещё словечко...», что слышал от сиделки.
Десять лет спустя время не пощадило и самого живописца. Василий Перов умирал от чахотки. Смертельно больной художник из жизнерадостного и весёлого человека превратился в раздражительного и подозрительного старика, хотя было ему лишь 48 лет. Он, к сожалению, уничтожил ряд своих картин, пытаясь их переделать. А предчувствуя конец, вернулся к наиболее значимому своему произведению «Странник», написанному в 1870 году.
Перов переписал картину, изобразив себя нынешнего - всеми покинутого, забытого, одинокого и больного. Его последний портрет написал старый товарищ по передвижным выставкам Иван Крамской.
Когда-то Третьяков пожелал Перову: «Берегите себя для службы искусству и для Ваших друзей». Они были ровесники. Напутствие имело прямой смысл. Перов обладал слабым здоровьем и довольно долго бедствовал. Тем не менее, оставил в искусстве яркий след.
Судьбу художника с самого начала счастливой не назовёшь. Он явился на свет вне закона, от связи тобольского губернского прокурора барона Георга (Григория) Карловича Криденера и местной мещанки Акулины Ивановой, которая к тому времени была вдовой и сделалась гражданской женой барона. Сам же Криденер при всей привязанности к Акулине эту связь узаконить не мог, ибо был женат на баронессе Амалии фон Штакельберг. Её смерть через девять лет, в 1842 г. позволила Георгу Криденеру обвенчаться с Ивановой. Однако Василию, рождённому в 1834 г. до брака, фамилию, сословие и наследство передать не мог. Мальчик остался мещанином (а значит, его могли по закону забрить в рекруты и подвергнуть телесным наказаниям). При этом настоящим было у него только имя, данное при крещении. Отчество Григорьевич - переделанное из немецкого Георг, а фамилия возникла из прозвища. Поначалу его записали Васильевым, по фамилии крестного отца - дьяка Васильева, который преподавал детям чистописание. Оценив успехи ученика в писании пером, дьяк прозвал Васю Перовым. Позже, учась в школе живописи, юноша стал использовать прозвище в качестве фамилии, под которой его и знают в мире. Ко времени прихода к Далю Перов успел стать широко известным представителем «демократического реализма». Более всего публике нравилась жанровая сценка «Охотники на привале» (враль, доверчивый и скептик), где художник изобразил себя и своих братьев Криденеров. Ее печатные копии можно было видеть в домах и заведениях по всей стране. Знамениты были также его психологические портреты русских писателей - Ф.Достоевского, А.Островского, И.Тургенева, С. Аксакова. В результате напряжённого труда, нелёгких условий жизни и острой простуды художник заболел туберкулёзом, который тогда лечить не умели, и умер в маленькой больничке на территории усадьбы Кузьминки в октябре 1882 года. Теперь это Юго-Западный район Москвы. Похоронен на территории Данилова монастыря. В 1931 году монастырь закрыли, а кладбище ликвидировали. Некоторые из останков деятелей культуры в 1950-е гг. были перенесены. В.Г. Перов перезахоронен в некрополе Донского монастыря в Москве. На могиле установлено надгробие работы скульптора Алексея Елецкого.
«Мы русские», - повторял датчанин
Автор первого в мире толкового Словаря живого разговорного языка не имел русских корней. Отец датчанин, мать немка с французскими предками. Но Владимир Даль был уверен, что ни происхождение, ни вера, ни кровь поколений не делают человека своим в том или ином народе. Язык, душа, мысль - вот что, по Далю, даёт право на родство в отечестве. «Кто на каком языке думает, тот к тому народу и принадлежит, - писал Даль. – Я думаю по-русски». Это глубокое убеждение он перенял от родителей. Дома говорили только по-русски. А получилось это так.
Немецкая земля Шлезвиг-Гольштейн в XVIII веке в силу династических сложных связей принадлежала Дании. Там и появился на свет отец Йохан Христиан Даль. Он имел склонность к языкознанию. Окончил богословский и филологический факультеты университета Йены. Обладая феноменальной памятью, изучил восемь языков, в том числе три священных - древнееврейский, древнегреческий и латынь. Как знатока словесности, его заметила Екатерина II и пригласила на должность придворного библиотекаря. Надо вспомнить, что Шлезвиг-Гольштейн с петровских времён был связан с Россией родственными браками. А супруг Екатерины, русский император Пётр III, родился и вырос в Киле, столице этого герцогства. В Петербург также из этой земли, из города Любека, ранее Даля, прибыла на службу в Россию семья Фрейтаг. Йохан Даль был в ней принят и посватался к дочери чиновника ломбарда Христофора Фрейтага. По семейному преданию папа сразу отказал: «За библиотекаря не отдадим, не основательная профессия». Даль за словом в карман не лез: «А за врача отдадите?»
Да! - был короткий ответ. И Йохан немедля снова отправился в Йену учиться на доктора. Выучился, вернулся в Петербург, держал экзамен перед медиками в России, получил диплом врача, женился. Мария Христофоровна, весёлая, хлопотливая, полностью поддерживала мужа, даже увлечение языками, знала их пять и дома разговор о словах и переводах был самый обыкновенный. Даля определили врачом в Кирасирский полк, которым командовал в.к. Павел Петрович. Но там так зверски обращались с нижними чинами, что Даль, ярый противник всякого насилия, носил при себе заряженные пистолеты. Жене признался, что однажды не выдержит издевательств над людьми, застрелит Павла, а потом себя. Чтобы не случилось трагедии, попросил перевода в Горное ведомство. Примерному служащему пошли навстречу, дали аттестат «За отличное усердие к службе и благородное поведение». И определили старшим лекарем с окладом 500 руб. в год на Луганский литейный завод. Там он в 1799 году принял российское подданство, назвался Иваном Матвеевичем и обязался быть не по названию, а по сути, по духу, русским гражданином. Он и детям своим внушал, что все они русские, прекрасно владея европейскими языками. Вот почему даже сына-первенца, родившегося 10 ноября 1801 года, назвал старым русским именем Владимир.
«У Даля обе руки правые»
В Лугани Иван Матвеевич выдержал до 1805 г., опекая до двух тысяч пациентов, спас множество больных. Но не в силах был улучшить условия жизни рабочих. А они были чудовищные - теснота, нищета, грязь, жизнь в сырых землянках, лохмотья вместо одежд, голод, повальные болезни. Он писал рапорты, настаивал на улучшении положения мастеровых. Иногда чего-то удавалось добиться. Но, получив очередные знаки отличия, рад был переменить место службы. Неугомонного лекаря, который беспокоил начальство рапортами о цинге, нечистотах, нехватке питьевой воды, перевели на должность главного доктора и инспектора Черноморского флота в Николаеве, куда и отбыл с семьёй. Начальное образование дети получали дома от родителей и приходящих учителей - языки, литература, история, математика, рисование. А мама, хлопотунья и мастерица, приучала детей ко всякой работе. Вот почему ее мальчики даже вышивали гладью не хуже няни украинки Соломониды.
В 1814 году Иван Матвеевич выслужил потомственное дворянство и право поместить сыновей на казённый кошт в Морской кадетский корпус в Петербурге, куда и отвёз Владимира и Карла. Отдать в университет не мог - средств не было. Но корпус считался одним из лучших учебных заведений в России, по привилегиям и льготам вторым после Царскосельского лицея. Однако, в отличие от лицея, там пороли розгами, раздавали тычки и колотушки, наказывали иной раз вовсе ни за что. А Даль по примеру отца всякое насилие ненавидел и говорил позднее, что заведение, в котором бьют детей, добрым словом поминать не будет. Хотя моряком за пять лет обучения стал образцовым, что и показал во время последнего четырехмесячного плавания уже в чине гардемарина. Брат Владимира Карл остался служить в Николаеве на флоте. Владимир же, жестоко страдая от морской болезни, понял, флотским офицером ему не быть. Как только начиналась качка выбывал из строя. Впрочем, мичману Далю после выпуска из Морского корпуса в 1819 году пришлось еще семь лет носить военно-морскую форму. Увы, служба в Николаеве закончилась скандалом. Командующий флотом старик адмирал Грейг завел себе молодую любовницу. Насмешливый и острый на язык Владимир Даль написал сатирические стишки. Кто-то донёс адмиралу. Тот рассвирепел, приказал отвести лейтенанта на гауптвахту, отдать под трибунал, требовал сурового наказания. После почти годичного пребывания под арестом высшее начальство сочло, что молодой человек такой казни не заслуживает. Перевело его в Кронштадт на Балтфлот. Но влиятельные друзья адмирала сделали пребывание там Даля невыносимым - придирки по службе, ужесточенная дисциплина, плохие бытовые условия вынуждали искать выход.
Покровителей не было и денег не было. «Высоки пороги на мои ноги», - писал Даль о своём незавидном положении. Но сдаваться не собирался. Решил пойти по стопам отца. Он резко переменяет свою жизнь, в конце 1825 года увольняется со службы и едет в Дерпт получать профессию врача.
С января 1826 года Владимир Даль студент Дерптского университета. Живёт в чердачной каморке, зарабатывает на жизнь уроками русского языка, нуждается чрезвычайно. Отец уж пять лет как умер (в 1821), а мать, опекая младших детей, помочь не могла. Только через два года, когда один из казённых воспитанников оставил вуз, Даля, одного из самых успешных студентов, зачислили в казённокоштные. Потом Владимир Иванович вспоминал студенческие годы как лучшую пору в жизни. Здесь он был свободен в науках и занятиях любимым делом - хирургией. Здесь подружился с гениальным русским хирургом Николаем Пироговым. Высокий, стройный, с вьющимися светлыми волосами и небесно-голубыми глазами, весёлый рассказчик и музыкант Даль (играл на фортепьяно, окарине) был приметной личностью в студенческом городе. Как вспоминал в памятных записках Пирогов о друге: «Это был замечательный человек. За что ни брался Даль, все ему удавалось». Упорство, трудолюбие, неутомимое впитывание знаний и приобретение необходимых навыков сделало из Даля специалиста высшего класса. Достаточно сказать, что он так напрактиковался в анатомическом театре, что мог оперировать с одинаковой ловкостью обеими руками. Коллега говорил: «Куда нам за Далем угнаться, если у него обе руки правые». Особенно большой опыт Даль приобрёл в офтальмологии. В отсутствие анестезии, которую ещё не применяли, уменьшить воздействие болевого синдрома (а тогда от шока могли умереть) можно было лишь скоростью проведения операции, что Далю удавалось почти моментально.
Армейский лекарь
В 1828 г. началась русско-турецкая война. Даль, как студент казённый, должен был служить, куда пошлют. Он был выпущен досрочно, отлично сдал экзамены и отправлен на театр военных действий. Дорога заняла два месяца. Прибыл в действующую армию в мае 1829 г. на берег Дуная, а там эпидемия чумы. В бою русские заняли турецкую крепость Силистрия, на земле лежали две тысячи раненых. Их «пользовал» армейский лекарь Даль: падая с ног от усталости, «резал, перевязывал, вынимал пули». Шли армейские будни, бои сменялись короткими передышками. И тогда Даль подсаживался к солдатскому костру. Он еще с 18 лет начал записывать понравившиеся ему слова, собирать свою сокровищницу народного говора. Фиксировал фольклор разных губерний. Характерные словечки, поговорки, бывальщины, пословицы - новгородцев, костромичей, сибиряков, вологжан. И сам рассказывал. С тетрадью в переплете никогда не расставался. Солдаты доброго, умелого лекаря полюбили, то сказочника ему приводили, то песенника. Записей уже набрался большой тюк, навьюченный на верблюда. Однажды при переходе верблюд пропал. Солдаты узнали, бросились в погоню, отбили у турок, спасли записи Даля.
Война заканчивалась, русская армия заняла Анапу, Сухум-кале, Поти. Шли переговоры о мире, выгодном России. А Даль хлопотал о раненых. Удивительно, но среди чумных бараков он не заболел. Притом, что половина врачей вымерла, а фельдшеров на все тысячи раненых не было ни одного. Даже каждый день накормить и вволю воды дать было некому. Его взял с собой в качестве сопровождающего в поездке в Яссы командующий войсками генерал-лейтенант Федор Ридигер (кстати, предок нашего патриарха Алексия Второго). И тут организм не выдержал: Даль впервые свалился в жестокой лихорадке. Едва поднялся, снова в поход. Короткая остановка в Умани -определили заведовать временным госпиталем. Операции, операции. Огромный опыт военно-полевой хирургии. Только написал матери о скорой встрече, как в Каменце-Подольском вспыхнула эпидемия холеры. Опять погрузил на телегу свои запасы слов и в путь. В крепости он застал такую «жатву» болезни, что входил в дома, где уже не оставалось ни одной живой души, хоронить было некому. Даль работал до упаду, сражаясь с эпидемией как Геракл с гидрой. А семья, куда определили Даля на постой, случайно узнав, что он и в офтальмологии сведущ, стала к нему приводить слепых со всей округи. Хирург многим вернул зрение, разумеется, бесплатно. А потом случайно узнал, что его хозяева не только брали себе плату, но и нахально рекламировали себя как целителей, «ибо слепой не видит руки, дарующей свет», с обидой отметил доктор.
Осенью 1830 года вспыхнула новая война, на этот раз с Польшей. Поляки восстали за независимость от царской России. Даль, военный медик, шёл с обозом раненых. И тут ему представился случай совершить подвиг. Не врачебный, а настоящий боевой. Войско подошло к Висле. Мост через реку оказался разрушен. Построить новый было некому. Русский корпус мог оказаться в западне ввиду наступающих поляков. Генерал Ридигер обратился к Далю: «Возьмётесь навести переправу?» «Возьмусь», - ответил доктор. Он нашёл склад пустых бочек, приказал солдатам торцы наглухо заколотить, сверху положить дощатый настил и связать конструкцию верёвками. Наплавной мост на бочках и лодках отлично выдержал войско. И тут показалась польская конница. Еще немного и сабли засверкают над головами русских солдат. Кавалеристы уже вскочили на переправу. Даль оказался проворнее - прыгнул с берега на бочку с топором и двумя ударами перерубил основной узел каната, при строительстве предусмотрев быстрое разрушение моста «на виду у неприятеля, начавшего переправу». Как было сказано в представлении Владимира Ивановича к ордену – Владимирскому кресту с бантом. Бант означал награду за мужество в бою. Что было истиной. Как только окончились военные действия, Даль постарался уйти из армии. Ему хватило ранений, эпидемий, операций.
Покинуть фронт удалось. Но не военное ведомство. Его, теперь еще кавалера ордена Святой Анны «за усердную службу» и «Всемилостивейше пожалованного за военные заслуги и труды, понесённые во время Польской кампании 1831 года» бриллиантовым перстнем с аметистом, определили ординатором военно-сухопутного госпиталя в Санкт-Петербурге. Это была очередная лечебная помойка с грязными никогда не проветриваемыми душными палатами на 60-80 человек. Служители госпиталя были вечно заняты махинациями, продавая все, даже использованные бинты. Раненые и больные солдаты голодают, свирепствует цинга. Опытных врачей нет. Первые недели Даль оперировал с утра до вечера, здесь же в палатах, при больных, без наркоза. Больного во время операции держали фельдшеры и служители. Вопли при этом неслись такие, что народ в коридорах бледнел, крестился и бежал на двор. Люди часто погибали от болевого шока. Выручала несколько лишь скорость операции. Даль оперировал молниеносно. И солдаты, видя человеческое отношение, в нем души не чаяли, звали не благородием, а Владимиром Ивановичем. Даль лечил и делал ценные приобретения в виде слов, присловий, пословиц. Больные наперебой старались помочь, диктовали присловья. Например, «из тех же господ, только самый испод», «угорела барыня в нетопленной горнице», «живи просто, доживёшь лет до ста». Но работать доктору Далю было очень трудно. Он честен, а вокруг узаконенное воровство, жаловаться некому, начальство такое же вороватое. Стало быть, надо уходить. Но куда? Просить за себя Даль не умел. Пока сделался домоседом. Полдня отдавал госпиталю - обход, операции, перевязки. Потом сидел за столом дома и разбирал накопленные за эти годы записи. Как ни странно покажется, он еще не догадывался, что ведёт работу над словарём.Его на эту мысль потом наведёт Пушкин.
Сказки Казака Луганского
«Люди добрые!.. Идите, стар и мал, слушать сказки чудные и прихотливые, слушать были-небылицы русские!» Так приглашал в своём предисловии Владимир Иванович читателей и слушателей знакомиться с первой своей книгой сказок, сочинённых на основе фольклорных собраний. Ему важно было обратить внимание земляков на сочный, многоцветный народный язык, на «русское слово, которое у нас в таком загоне, что ему нельзя показаться в люди без особого предлога и повода». Поэтому художественным произведением свой сборник сказок не считал. Это был образчик накопленных Далем словесных запасов. Для книги, отпечатанной в 1832 году, Даль взял псевдоним Казак Луганский - по месту своего рождения.
Если сказки почитать, станет ясно, почему книга почти сразу после выхода в свет была конфискована, а цензор получил выволочку. Там Иван-сержант служит верой и правдой из одной ревности и чести, а царские супостаты живут трудами народа. «Кто взят из грязи да посажен в князи; кто велик телом, да мал делом; с виду орёл, да умом тетерев; а которые посмышленее, так все плуты наголо; кто кого сможет, тот того и гложет...» Извели они Ивана.
Фаддей Булгарин, журналист, издатель «Северной пчелы» и секретный шпион, внимательно прочитал сказки и написал донос на Даля управделами Третьего отделения императорской канцелярии А.Н. Мордвинову о том, что в книге содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдат и проч. Даль был отвезён в жандармской карете в камеру. Мордвинов пришёл, орал, топал ногами, бранился по-чёрному, обещал законопатить в каземат. Но кто-то из власть имеющих и вхожих к царю заступился. Известно, что Николай I ему (неизвестно кому, скорее всего В.А. Жуковскому) сказал: «Даль сегодня же будет освобождён». Не прошло и часу, как Владимир Иванович с удивлением увидел улыбающегося статс-секретаря Мордвинова, который шёл к нему с протянутой рукой: «Вы свободны!» Даль отвернулся, ему было омерзительно видеть палача и лизоблюда в одном лице.
Часть тиража все же попала в продажу. Успех сказок был большим и неожиданным для автора. Один из сохранившихся экземпляров Даль решил подарить А.С. Пушкину, с кем давно хотел познакомиться. Пошёл на Большую Морскую, где после женитьбы поселилась семья Пушкина. Волновался, не зная, как его примут. Но встретил столько приветливости и участия, что сразу почувствовал: хозяин очень рад гостю. Александр Сергеевич листал книгу, читал громко и весело сказки Даля и был в совершенном восторге от многоцветного, богатого языка, каким они написаны. Спросил, над чем работает собиратель фольклора. Владимир Иванович рассказал, что уже лет двенадцать записывает разные областные речения, слова, поговорки, песни, загадки, пословицы и т.п. К этому моменту набралось тысяч двадцать слов и прочего добра. «Так сделайте словарь, - перебил его Пушкин с живым чувством. - Вы уже треть работы выполнили. Не бросать же начатое».
Для Даля это стало откровением. В таком ключе он о своём увлечении собиранием слов даже не думал. Как это он сам не догадался. И обещал Пушкину непременно довести дело до конца. Потом случатся еще встречи с первым русским поэтом вплоть до последнего дня 1837 года, когда именно Даль был рядом с умирающим Пушкиным как врач и как друг.
Чиновник, что мзду не берёт
Итак, Даль стал писателем. Но уйти из медицины в литературу не планировал: понимал, что для него это дело ненадёжное. Самому искать место хлопотно и скорее всего безрезультатно. Обратился за помощью к Василию Андреевичу Жуковскому. Рассказал, что служить в госпитале тошно: фельдшера и доктора больных морят голодом, а сами таскают мешками провиант, лечат скверно, в палатах грязь и беспорядок. Жуковский принял участие - познакомил с Василием Алексеевичем Перовским (одним из внебрачных детей графа Разумовского). Тот как раз получил назначение в Оренбург генерал-губернатором, искал дельных сотрудников, предложил Далю пост чиновника особых поручений. Владимир Иванович, конечно, с радостью согласился. Тем более, что оклад в госпитале составлял 700 рублей, а у Перовского полторы тысячи. Назначение совпало с женитьбой Даля на 17-летней Юленьке Андре, красавице и певунье. Почти сразу после венчания в июле 1833 года молодые отбыли к новому месту службы Даля.
Перовский был герой Бородина в 1812 году и вообще человек незаурядный. Далю он дал свободу действий. И тот, как понимал, занялся «улучшением края». Там жили разные народы - уральские казаки, калмыки, башкиры, казахи, кочевые племена. Даль без устали носился по бескрайней степи, бывал там, где никто из чиновников не появлялся. Изучал языки, улаживал местные разногласия, писал прошения за неграмотных, везде старался помочь людям. И степняки дали ему имя «Справедливый Даль». Он мирил враждующих, предотвращал бунты, защищал несправедливо обиженных. Но первым делом везде спрашивал о больных и насколько мог лечил. Особенно болезни глаз. Ведь и врачей здесь никто никогда не видел. И не забывал записывать новые слова. Когда впервые он поехал знакомиться с краем, не появлялся дома больше месяца, проделал путь в две с половиной тысячи вёрст. Вернулся в Оренбург в сентябре и узнал, что у губернатора в гостях Пушкин. Проделал тысячевёрстный путь в тряских кибитках, чтобы собрать материал для «Истории Пугачевского бунта». Лучше Даля, уже хорошо изучившего историю Оренбуржья, Пушкину проводника и желать было не надо.
Они поскакали в Бердянскую станицу, где был штаб Пугачёва, нашли старуху, которая помнила казацкого вождя. Поэт записывал воспоминания, истории, всё, что его интересовало. Пробыл пять дней. Даль и Пушкин рассказывали друг другу сюжеты сказок. Оба помнили их много. Даль записал пушкинскую сказку «О Георгии Храбром и волке», а Пушкин поучительное повествование родом из Померании, которое превратил в «Сказку о рыбаке и рыбке». На присланной Далю рукописи рукой Пушкина было начертано: «Твоя от твоих! Сказочнику Казаку Луганскому – сказочник Александр Пушкин».
Даль сколько мог заступался за униженных, обиженных и зависимых. Он, участник похода русского войска на восставших поляков, в Оренбурге отстоял от жестокого наказания сосланных польских революционеров, которых ложно обвинял провокатор в подготовке вооружённого восстания. И подружился с магистром философии Тадеушем Заном.
Работоспособность Даля была поразительной. С шести утра он за работой. Пишет повести и рассказы, строит понтонный мост через реку Урал, занимается этнографией народов, населяющих край, биологией, минералогией, климатом, систематизирует свои запасы слов, в том числе уникальную лексику старообрядцев, бежавших в уральские степи от преследований. Пишет автобиографические повести о становлении личности, нравственных переживаниях молодого человека. «Не верьте, чтобы счастье было извне, оно в вас, внутри вас, это воля ваша, сила души», - убеждён Владимир Даль, призывая не сдаваться на милость обстоятельств, научиться жить с достоинством, уважая себя.
В Оренбурге в 1834 году у Даля родился первенец, назвали Львом. Отец дал и второе имя - Арслан, что по башкирски значило то же, лев, потому что подружился с местным муфтием.
За свои хлопоты о неимущих, кочевниках, казаках, ссыльных, за лечение бедняков Даль не брал ничего. Принципиально служил за жалованье и никаких поборов себе никогда не позволял. Когда он уже уехал на другое место службы, один из оренбургских чиновников написал: «Даль вышел в отставку, ничего не нажив там, где другие наживали сотни тысяч». Такой вот странный по меркам чиновной России был этот замечательный человек.
«Солнце нашей поэзии закатилось!»
Губернатор Перовский подготовил для царя проект покорения Хивинского ханства. Цели военного похода на Хиву: освобождение русских пленных, прекращение работорговли ими, укрепление границ от набегов хивинцев, продвижение России вглубь Средней Азии в том числе для противодействия Англии, которая здесь имела свои геополитические интересы. С проектом Перовский отправился в Петербург, взяв с собой чиновника по особым поручениям. У Даля в столице были свои интересы - литературные. Он вёз в печать рассказы и очерки, встречался с друзьями, писателями, журналистами, рассказывал о своих изысканиях, в лицах представлял прибаутки, шутки, байки. «Я молиться: что не спится? Гляжу, ан не ужинавши лежу.
- Пресвятая богородица, пошто рыба-то не ловится? - Либо невод худ, либо нет ее тут.
Научил Пушкина, с кем был уже дружен: шкурка, которую змея сбрасывает при линьке, называется выползина. Как-то утром к Далю зашёл Пушкин в новом сюртуке, спросил: что, хороша выползина? Потом этот сюртук с дыркой от пули Дантеса вдова Пушкина подарит Далю.
Заканчивался январь 1837 года. Когда Даль узнал от приятеля о ранении поэта, тотчас поехал на Мойку в дом Волконского. Там были ближайшие друзья, домашний врач Пушкиных Иван Спасский. Но Александру Сергеевичу легче всего было с Далем, другие врачи, Шольц, Арендт его утомляли. Последние сутки Даль почти не отходил от Пушкина, держал его за руку, поднимал повыше, когда раненый просил. «Даль, скажи правду, скоро я умру? - обратился Пушкин. - Мы на тебя надеемся, право, надеемся», - только и мог ответить врач, сам не веря в благополучный исход. Такие воспаления внутренних органов лечить было нечем, антибиотиков еще не было. Пушкин снял с руки дорогой перстень с изумрудом, который считал своим талисманом, протянул Далю: «Возьми на память». Даль отрицательно покачал головой: « Бери, друг, мне уж больше не писать». В эти часы они перешли на «ты», побратавшись. Пушкин, мужественно переносивший сильные боли, забывшись тихонько стонал. Потом Даль напишет: «В продолжение долгой, томительной ночи глядел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти - и не мог отбиться от трёх слов из Онегина, трёх страшных слов, которые неотвязно раздавались в ушах, вголове моей, - слова: «Ну что ж? - Убит!»
«Кончена жизнь! - сказал Пушкин. - Тяжело дышать, давит». Это были его последние слова. Даль закрыл глаза другу, встал, сказал «Амен!» Потом он и друзья несколько минут молча стояли у изголовья и пошли к Наталье Николаевне. Жуковский, Данзас и Даль не отходили от неё ни на минуту. Вскрытие тела тоже делал Даль, подробно описал пулевой канал. Присутствовал при отпевании в церкви Конюшенного ведомства. Спустя время возвращался к мучившему его вопросу: что упустили врачи, можно ли было спасти Пушкина? И отвечал с полным знанием дела: «Нет. Раны в живот смертельны, начинается пожар в животе и человек через три дня погибает. Может быть, когда-нибудь врачи научатся спасать раненых в живот, но до сих пор я не видал таких чудес»
Хивинский поход и его последствия Вернувшись с губернатором в Оренбург, Даль с ещё большей энергией взялся за работу. Строил пешеходный мост через реку Урал, создавал местный краеведческий музей, написал учебники ботаники и зоологии на основе флоры и фауны Оренбуржья, вёл исторические и этнографические изыскания как настоящий учёный. Составил множество зарисовок быта, одежды, нравов, обычаев народов края. То есть был и чиновником, и писателем, и филологом, археологом, историком, статистиком, натуралистом. Любовь к людям, природная одаренность, писательский талант приводили к поразительным результатам. Даль поставил перед собой задачу улучшения края во всех сферах. И последовательно добивался ее решения, в том числес помощью непостижимой для местных канцеляристов организованности.
Занятый многочисленными делами, Даль отошел от врачебной практики. Но однажды к нему при шла в слезах немолодая женщина и взмолилась спасти ее мужа, майора Льва Соколова, который погибает от опухоли на кисти руки. «Обещать ничего не могу», - ответил Даль, но осмотреть больного согласился. Увидел, что израненный воин, герой 1812 года не выживет без ампутации руки. Старый солдат мужественно перенёс операцию. Но крепко обидел Даля, послав ему в подарок кровного жеребца. Явился злой и надменный хирург: «Милостивый государь, буду признателен, если вы впредь не станете себя утруждать подачками. Жеребца вашего я отправил обратно-с». И вышел. Соколов чуть не плакал: «За что он меня так, я же с чистым сердцем». Даль ненавидел врачей, обиравших больных и мечтал лечить так, чтобы не надо было брать у больного денег. Он не знал, что это семейство через два года станет его роднёй, потому что вскоре из Петербурга домой вернулась дочь Соколовых Катя, которая воспитывалась в институте благородных девиц. Даля, спасшего её отца она полюбила сразу и навсегда. Но пока врач вовсе не обратил на девушку внимания. Он был занят состоянием здоровья своей жены Юлии. А оно вызывало тревогу. У нее часто шла горлом кровь, обострился недуг, из-за которого врачи советовали ей покинуть Петербург. В феврале 1838 года жена родила слабенькую девочку, которую тоже назвали Юлей, но вскоре умерла. Даль был безутешен, работал на износ, молча страдая. И когда через год, в ноябре 1839 года Перовский организовал военную экспедицию в Хиву, Даль попросил включить и его. Это был во всех отношениях тяжелейший пятимесячный поход. Он начался с проливных дождей, сменившихся тридцатиградусными морозами. Люди, не наученные вьючить верблюдов, перекалечили многих животных. В морозы у всех часовых оказались отморожены носы и ноги. Приходилось ампутировать в холодных войлочных кибитках. Выпал глубокий снег, лишивший животных корма, приходилось его разгребать лопатами. Однажды поднялся сильнейший буран, от которого пострадала большая часть войска. Цинга, дизентерия, сибирская язва, воспаление лёгких уносили сотни людей, отряд таял. Даль в этих условиях умудряется писать друзьям подробные письма, лечить, оперировать и вести подробные записки обо всем, что случалось на пути. В феврале 1840 г. Перовский принял решение дальше не идти, а с остатками отряда вернуться в Оренбург. Обратный путь вышел еще тяжелее. Поднялся буран такой силы, что помёрзло большое число людей. Было ясно, продлись этот буран еще день, от войска не осталось бы ни одной живой души. Похороны длились много часов. Погибло больше половины отряда. До Оренбурга добрались только в середине апреля. «Перенёсшие в себе неисцелимую немочь цинги отправились помирать по больницам», - закончил свои записки об этом неудавшемся походе Даль. Дома к нему бросился подросший Лев-Арслан и не узнала отца маленькая Юля.
Даль вернулся к своим обязанностям, но в нём уже поселилась мысль оставить Оренбург. Здесь его миссия была закончена. Тем более, что и Перовский для себя не ждал ничего хорошего от царя за Хивинский поход. Перед отъездом в Петербург в июле 1840 года коллежский асессор Владимир Даль обвенчался с девицей Екатериной Соколовой. Ему было 39 лет, ей 21. Он был по-прежнему высок, строен, широкоплеч, с густыми светло-русыми волосами. Даль с женой, матерью и двумя детьми уехал в столицу за новым назначением. И не стал оформлять пожалованную ему в Оренбуржье царём тысячу десятин земли. «Какой из меня помещик, - отмахнулся от дарового владения Владимир Иванович. - Лишние заботы старят. Есть дела поинтереснее».
Департамент работал на словарь
Устроиться с местом службы в Петербурге помог Василий Алексеевич Перовский, обратившись к своему брату Льву Алексеевичу. Тот был назначен императором министром внутренних дел и с удовольствием взял дельного чиновника начальником особой канцелярии с предоставлением казённой квартиры.
Необычное это было служебное место. Начальник, Даль, всегда аккуратный, подтянутый, входил молодцеватой походкой, был приветлив с подчинёнными. Его любили, для него старались, работали на совесть. Он входил в проблемы медицинских и учебных заведений, многое сделал для улучшения их работы. А для словаря организовал с помощью своих чиновников сбор «местных слов» в масштабах всей империи. И в адрес особой канцелярии потекли толстые пакеты из губерний от учителей, директоров гимназий, врачей, чиновников - все охотно откликались на просьбу лексикографа. Писцы Даля переписывали на лентах бумаги присланные пословицы, сказки, поверья, скрепляли суровыми нитками, складывали в коробки с указанием источников, губерний. Но эту техническую работу, конечно, нельзя было и сравнить с творчеством самого Даля по обработке этого литературного массива.
Как всегда, Владимир Иванович трудился с раннего утра, успевая руководить своим департаментом, принимать посетителей, объезжать подведомственные организации. Много писал и публиковал очерков, повестей, статей, став популярным и весьма известным автором, о котором высоко отзывался В. Белинский. О Дале точно и очень сочувственно напечатал критический очерк молодой Тургенев, назвав Владимира Ивановича истинно народным писателем.
Как принято было в столице, Владимир Иванович завёл домашние вечера по четвергам. Но в отличие от светских приёмов здесь не злословили и не играли в карты. Приходили профессор хирургии Н. Пирогов, основатель эмбриологии Карл Бэр, мореплаватель и географ адмирал Фёдор Литке, капитан Фердинанд Врангель, исследователь северной Сибири, а также писатели, артисты, художники, старые товарищи. Разговор был непринуждённый, но всегда умный и полезный. Например, на одном из «четвергов» возникла идея создать Русское географическое общество, существующее и поныне. Тщательно продумали научную программу Общества по сейсмологии, геологии, географии, этнографии, топографии и картографии. РГО превратилось в серьёзный научный центр, направлявший экспедиции на все континенты. А однажды Даль привёл в свой круг друга – студента Академии художеств Тараса Шевченко, с которым великолепно говорил по-украински на «ридной мове». А потом, когда Шевченко осудили и отправили в солдаты на край света в казахскую пустыню, Даль очень старался высвободить большого художника и поэта из неволи. И в конце концов этоудалось.
Однако творчество Даля, в котором сочувственно изображался народ и критически власть имущие, вызывало крайне негативную реакцию у ретивых цензоров: «Даль вселяет в публику недоверие к начальству». До министра внутренних дел Льва Перовского дошло высочайшее повеление сделать выговор своему чиновнику. Министр вызвал Даля: «И охота тебе писать что-либо, кроме бумаг по службе? Давай выбирай: писать - так не служить, служить - так не писать».
Департамент уделов и... пословиц
Даль видел, что можно ожидать репрессий и попросился у Перовского перевести его из столицы в провинцию. Был бы он богат, бросил бы службу. Но большое семейство требовало содержания: сын и дочь от первого брака, две дочери от Екатерины Львовны, мать, горничные. Министр пошёл навстречу, перевёл начальника канцелярии тем же чином в Нижний Новгород на должность управляющего удельной конторой. В его подчинении теперь были несколько десятков тысяч крестьян, принадлежащих удельному ведомству, то есть императорскому двору. С середины июля 1849 года семья Даля поселилась в городе на Волге. Как и в других местах, он на коллег производил впечатление странное. Рассказывали, как анекдот, что Даль никогда взяток не брал и даже от платы за лечение отказывался. И ничего не нажил, озабоченный содержанием семьи.
Зато глубоко вникал в быт и жизнь удельных крестьян, помогал, выручал, лечил, даже создал для них бесплатную больницу (закрытую с его отъездом). Но главным делом жизни был словарь. И контора помогала пополнять его, как и в Петербурге. Продолжал писать короткие рассказы для народа, для солдат и матросов. Здесь он закончил составление сборника «Пословицы русского народа», Это был классический труд: более тридцати тысяч пословиц, поговорок, прибауток и загадок. Послал рукопись министру просвещения, тот переслал в Академию наук. Академики Востоков и, особенно, Кочетов дали отрицательные отзывы. Востоков: «Поговорки на религиозные темы следует исключить». Кочетов: «Есть места, способные оскорбить религиозные чувства читателей» и «Изречения, опасные для нравственности народной». Сборник передали в цензурный комитет. Отзыв: эту книгу печатать нельзя, от неё может последовать развращение нравов. Один из рецензентов написал, что книга Даля представляет собой «куль муки и щепоть мышьяку». Даль дал свой комментарий в письме к академику М.Погодину: «Знай наших! Бей своих, чужие бояться станут». Наконец сборник пословиц попал в руки директора Публичной библиотеки, однокашника Пушкина по лицею барона Корфа. И только Модест Андреевич, как историк и библиограф, написал в отзыве, что это небывалый, драгоценный запас к изучению отечественного слова, жизни, народной мудрости и вместе народных предрассудков. Но и он поосторожничал, предложил напечатать книгу не для народа, а для главных библиотек в количестве ста экземпляров. Николай I суммировал все представленные мнения и, конечно, печатать запретил. «Пословицы русского народа» были изданы через девять лет, в 1862 году, уже в новое царствование Александра II. Вообще-то пословицы многие задиристы, как и сам Владимир Даль. Вот, например. «Судья суди, а за судьёй гляди», «У святых отцов не найдёшь концов», «То-то закон, что судья знаком», «Сегодня в чести, а завтра свиней пасти», «Сами кобели, да ещё и собак завели». И т.д.
В Нижнем Новгороде Даль пережил Крымскую войну, куда ушел с полком сын Лев (Арслан) и где погиб старый друг по Морскому кадетскому корпусу Павел Нахимов. Встретил новое царствование и обнял освобождённого из Сибири друга Пушкина Ивана Пущина. Рассказал ему о последних часах поэта, которые помнил до мельчайших подробностей, о горьких словах умирающего: «Как жаль, что нет здесь ни Пущина, ни Малиновского». В это же время у Даля побывал один из лидеров демократической критики и публицистики Николай Добролюбов. «Самое отрадное впечатление оставил во мне час беседы с Далем... Я был приятно поражён, нашедши в Дале более чистый взгляд на вещи и более благородное направление, нежели я ожидал». Ещё один визит был памятен и радостен: приехал Тарас Шевченко. Они несколько раз встречались, но Шевченко так и не узнал, какую роль сыграл Владимир Иванович в его освобождении: Даль никогда не афишировал свои добрые дела.
Всё бы хорошо, но в Нижнем служить Далю становилось всё труднее, он ведь оставался в этой «стае» чиновников белой вороной. Кроме него, крестьяне нигде никакой защиты найти не могли. «Сердце болит, глядя на это, - писал Даль. - Не делай своего хорошего, говорит всякое начальство, а делай моё худое». Губернатор Муравьёв и его камарилья терпеть не могли Даля и всячески препятствовали его «самодеятельности» в пользу народа. Последней каплей стал приказ губернатора местной полиции по всем делам об удельных крестьянах доносить не начальнику Удельной конторы, как было положено, а в собственные его руки. Теперь отстаивать крестьян «от обид» стало некому, и действительный статский советник Даль подал в отставку, которую с удовольствием приняли. «При этих обстоятельствах служить нельзя... Словом, я им не гожусь», - писал перед отъездом в Москву на постоянное житьё Владимир Иванович осенью 1859 года.
На этом заканчивается одна жизнь и начинается другая. Позади остались войны, госпитали, чиновничьи дрязги, бесконечные переезды из Петербурга в Оренбург, из Оренбурга в Нижний. Впереди — Москва, тишина кабинета и главный труд, ради которого Даль копил слова полвека. Но и здесь, на покое, его ждут не только признание и слава, но и новые испытания. О том, как рождался легендарный «Толковый словарь», кто помог его издать и почему сам автор остался им недоволен, — читайте во второй части.
Продолжение следует…
Текст: Виктор Малков